Чёрный ратник 7 - Макс Гато

— Промысел дал за лето больше ста пудов, — говорил Кнутов, не поднимая глаз от листа. — Из них восемнадцать проданы в городе, остальное ушло на север. Покупатель — представитель княгини Морозовой. Пошлина с этой сделки в пользу казны не отчислена.

— Сделка заключена на моей земле и на мой товар, — отвечал я. — Имперская пошлина берётся с ввоза, а не с продажи.

— Я всего лишь отмечаю, — невозмутимо произнёс Кнутов. — Не вменяю.

На второй день он пошёл по городу.

Смотрел пристань, которую наконец достроили, считал сваи, спрашивал плотников, откуда лес. Заглянул к Мирону, расспросил, где тот держал трактир прежде и почему переехал, но Мирон врал так складно, что я сам чуть не поверил. Обошёл кузницу, где Игнат, увидев цепь на груди, уронил клещи.

У сруба вокруг алтаря он остановился.

— Что здесь?

— Родовой алтарь, — ответил я. — Восстановлен весной, после возвращения рода. Это внесено в бумаги, поданные в канцелярию.

Кнутов постоял у проёма, не входя, и я видел, как отвод глаз Гнуса работает. Ревизор смотрел на монолит и видел сруб с чем-то внутри, что не казалось ему стоящим внимания.

— Внесено, — согласился он. — Идём дальше.

На третий день он спросил про дружину.

— Больше трёх десятков клинков, — говорил он, листая записи Клима. — Из них часть нанята летом за серебро, и серебро это получено от продажи соли. Вольные ратники на службе владетеля — это дозволено. Вольные ратники, нанятые бароном, который держит пленного без суда и вешает людей на дорогах без приговора, это уже разговор.

Вот оно и началось.

— Семеро повешенных у Серебово вырезали мой обоз. Пятеро моих людей, из них двое возчиков. Я судил их по родовому праву на моей земле.

— Родовое право, — возразил Кнутов, — даёт вам суд над вашими людьми, барон, а не над чужими. Эти семеро были не ваши.

— Они были ничьи, — покачал головой я. — Без знамён, гербов или бумаг.

— Тем более, — оживился Кнутов. — Ничьих передают имперскому суду, а не вешают на деревьях.

— А вот это, — холодно произнёс я, — уже мне решать.

Кнутов отметил мой ответ так же, как отмечал всё остальное, кивком в сторону Селя, и Сель записал что-то в журнал.

На четвёртый день он потребовал показать подвал.

Хват сидел на своей соломе и, увидев цепь ревизора, сразу же подобрался.

— Кто это? — спросил Кнутов.

— Хват, сотник из дружины Стрешнева, — объяснил я. — Назвался бароном Тарусиным, занял крепость Вельчу, держал долину два года. Взят мною при штурме.

— Угу, — произнёс Кнутов.

Затем повернулся ко мне.

— Барон, человек, который называл себя владетелем имперской земли, не имея на то права, это самозванство, и это дело имперского суда. Вы держите его полгода в подвале и не сообщили ни в Кузовку, ни в Ярмут.

— Дело Рода, — равнодушно бросил я.

Кнутов открыл было рот, чтобы возразить, но только усмехнулся.

— Ловко, — похвалил он меня.

Спорить с дворянином он не мог. Особенно, когда это касалось дел Рода. Делом Рода можно закрыть не всякую имперскую претензию, а Кнутов сейчас и был Империей. Но Хват оставался единственным, кто знал, что творилось на этой земле до меня, и отдавать его в Кузовку я не собирался.

Он смотрел на меня несколько мгновений, потом повернулся и пошёл к лестнице. Хват в это время, к моему удивлению, усиленно делал вид, что его здесь нет.

— Разберёмся, — пообещал Кнутов, выходя из подвала.

Передышек имперский ревизор не давал. Утро следующего дня началось с Гнуса.

Кнутов вызвал его в главный зал сам, без меня, и я узнал об этом от Клима, когда Гнус уже сидел напротив ревизора, положив на колени палку и глядя на стол. Я вошёл и сел рядом.

— Адепт Гнус, — читал Кнутов по листу, который передал ему помощник. — Имя при рождении не указано. Нанят сотником Хватом позапрошлой осенью в Долгороде. При штурме Вельчи сжёг двор крепости по приказу самозванца, взят в плен со стрелой в бедре. На службе у барона Темникова, отрабатывает жизнь. Всё верно?

— Всё верно, ваша милость, — тихо сказал Гнус.

— Ошибаетесь, — любезно произнёс Кнутов.

Он выдержал театральную паузу, наблюдая за реакцией Гнуса. Но маг и бровью не повёл.

— Я совсем не милость, — добавил ревизор.

— Есть какие-то вопросы к городскому магу? — бросил я, отчего Кнутов повернулся. — Он чинит колодцы и ставит обереги на амбары. За весну и лето он не сжёг ничего, кроме дров в поварне.

Гнус поднял голову и посмотрел на меня так, будто я сказал что-то, чего он не ждал.

— Хорошо, — выдохнул Кнутов.

Вот только после Гнуса он взялся за договор с Орденом.

Копию, заверенную тремя печатями, он читал долго, останавливаясь на каждом пункте, и несколько раз переспрашивал, кто оплачивает ремонт стены и чьи мужики работают над кладкой.

— Крепость, стоящая на имперской земле, передана в держание Ордену на срок, покуда стоит род владетеля, — сказал он. — Канцелярия об этом извещена?

— Да, — ответил я. — Через Ярмут. Орден не подписывает таких бумаг, не доложив наверх.

— Орден докладывает своему совету, барон, — уточнил Кнутов. — Это не одно и то же.

— Тогда вы доложите, — усмехнулся я. — Для этого вы и здесь.

Кнутов слегка наклонил голову, и его глаза заблестели. Но отвечать он не стал.

Вечером мы сидели в кузнице втроём: я, Олаф и Хлопов. Я поставил Полог, но Игнат всё равно раздувал мехи так, чтобы никто не слышал, о чём мы говорим.

— Дожимает, гадёныш, — сказал Олаф. — Шесть дней, и каждый день на одну зацепку больше. Соль, наёмники, повешенные, пленный. Пока что он спрашивает про Гнуса и договор с Орденом, а потом найдёт несостыковки в книгах, или кто из местных сболтнёт чего.

— Он их не найдёт, — заверил Хлопов. — В бумагах я всё почистил. Что успел.

— Кнутов находит пробелы, а не бумаги, — покачал головой я. — Отсутствие записей это тоже пробел.

Хлопов молчал, и