Абиссинец 1890. Том 9 - Сергей Насоновский

Федюков пододвинул бумагу, где стояла подпись дядьки.

— Аркадий Игнатьевич по тому делу сам уже объяснения дал. И нового там ничего нет. Все, что вы там натворили, описано в закрытых отчетах, а также подтверждается вашими личными докладами, так что по третьему кругу это дело гонять не будем. Сейчас же нам надо выяснить обстоятельства вашего нового дела.

Я рассказал о кладовой, фальшивых билетах и людях, которых оттуда снабжали, и о тех китайцах без языков.

Федюков спросил, применяли ли к приказчику силу, после чего вернул меня к его первым показаниям. До Кулешова добрались не скоро. Я уже успел объяснить, кто входил передней дверью, кто задней и как связывали задержанных, когда Василий Петрович достал заявление Мориты.

— Ладно, детали задержания не так важны, знаю я, как работает Аркадий Игнатьевич. Перейдем к этому. Здесь указана угроза смертью до передачи властям. Вы присутствовали при разговоре?

— Да. Только начался он по-другому, и не так, как тут написано. Морита требовал отпустить его с серебром, объяснял, что наши люди погибли ради пользы двух государств. Аркадий Игнатьевич после этого и заговорил про то, чего мертвые не узнают.

— Значит, слова в заявлении переданы верно?

— Верно. Но это были всего лишь слова, и револьвер к его узкоглазой башке никто не приставлял.

Овсянников улыбнулся и записал мой ответ. Я попытался перейти к расчетам: сумма, которую принимал японец, сходилась с выручкой от поддельных билетов. Федюков остановил меня.

— К деньгам вернемся. Сначала выясним обстоятельства, при которых были добыты сведения. Векшин умер под вашим караулом?

— Не совсем, приступ у него случился при караульном, потом вызвали доктора, а потом и нас.

Я рассказал про флакон. Когда дошел до того, как дядя поднес его к губам портного, Овсянников поднял руку.

— Погоди. Врач к тому времени содержимое осмотрел или нет? Разрешение дать выпить от него было?

— Да, Глеб Маркелович. Он флакон осмотрел, понюхал и сказал дать, чтобы Векшин успокоился. Портной сам умолял об этом. Мы думали, ему только страх внушили, а потом обычным чаем поили. Что там оказалось на самом деле, я не знаю. Доктор все забрал на изучение.

— Про записи о смерти тебе что-то известно?

Я ответил, что нет. Глеб Маркелович внес мои показания в протокол.

С Зориным получилось хуже.

Федюков сообщил, что его смерть оформлена как гибель при попытке побега, и спросил, что я видел. Я посмотрел на Овсянникова. Он ждал ответа.

— При выстреле в комнате меня не было. Мы с Аркадием Игнатьевичем стояли во дворе.

— Кто оставался с Зориным? — спросил сотник.

— Никого. Караульный был снаружи.

Пришлось рассказать и то, что предшествовало нашему выходу. Как приказчик просил дать ему самому закончить, как дядя оставил револьвер с одним патроном. Про письмо родным и двадцать минут, которые мы прождали во дворе.

Овсянников отложил перо.

— Андрей, ты сейчас говоришь о револьвере, который Аркадий Игнатьевич сам передал задержанному?

— Положил перед ним на стол. Зорин просил об этом при мне. Самого выстрела я не видел. Когда вошли, он лежал возле стола, револьвер был на полу, под рукой.

Мне захотелось добавить что-нибудь в оправдание дяди. Что Зорин сам признался в убийствах, что его и без того ждала казнь. Только спросили меня о другом. А сейчас наговорю лишнего, и следом запишут, будто я уже знал, какой приговор ему вынесут.

Федюков нашел последнее письмо. Я подтвердил, что забрал его со стола после выстрела. Перечитывать письмо вслух Федюков не стал.

— Кто распорядился записать самострел, как попытку побега? — спросил Василий Петрович.

— Аркадий Игнатьевич с атаманом об этом договаривался.

Глеб Маркелович потянулся к графину и налил мне воды. Пока я пил, Федюков перечитал мой ответ.

Затем все-таки пошли вопросы о прежних выходах. Кто разрешал переходить границу, какие указания давали Корф и Унтербергер, что им докладывали после возвращения. Там, где речь шла о нашей расстановке или моих действиях, спрашивал Овсянников. Стоило добраться до докладов начальству, вступал Федюков.

— Поручение Корфа вы вчера видели, — напомнил я. — Его Аркадий Игнатьевич предъявил.

— Барон разрешал именно те действия, о которых вы рассказали? О смерти Векшина ему сообщили?

— При мне такое донесение не составляли. И при всех разговорах Аркадия Игнатьевича я не присутствовал.

Наконец Федюков заговорил мягче:

— Андрей, вы молоды. Руководили не вы, распоряжений старшего могли не понимать. Если подтвердите, что все решения исходили от Аркадия Игнатьевича и они выходили за пределы дозволенного, ваше положение будет иным. Можно будет ходатайствовать.

Я посмотрел на Овсянникова и прищурился. Он сидел, упершись ладонью в край стола.

— Приказы отдавал Аркадий Игнатьевич, я этого не скрываю. А что ему разрешено было по поручению, откуда мне знать? Я этих поручений в глаза не видел.

— Но вы как сами считаете, он вышел за пределы поручения? — спросил Федюков.

— Я вам еще раз говорю: как я могу это подтвердить, если не знаю, что ему поручили? Про Зорина рассказал, ничего не утаил. Или вы хотите услышать от меня, что Аркадий Игнатьевич действовал только по своему умыслу? Так я такого не скажу.

Глеб Маркелович повернулся к Федюкову:

— Василий Петрович, Громов ответил. Что происходило при нем, мы записали. Какие полномочия были у Аркадия Игнатьевича, вы прекрасно сможете выяснить по своей линии, по самому поручению. Да и по Зорину, наверное, не стоит вопрос поднимать. Соглашусь, что Громов вышел за рамки устава в отношении задержанного, но есть еще негласный закон офицерской чести. Вы должны это понимать.

Федюков ничего не ответил, кивнул Овсянникову, после чего вытащил листок, на котором записывал про самострел Зорина. Порвал и выкинул в урну под столом.

Меня вывели из-за стола. У двери Овсянников задержал конвойного и вышел со мной на крыльцо.

— Андрей, я тебе вчера сказал: знать хочу все, что было. Сейчас вот услышал и понимаю, к чему вас подводят. С одной стороны, дела служебные, сам знаешь, в станице и не такое проворачивали. Но с японцем вы начудили, и с вас, по всей видимости, теперь точно не слезут. Понимаешь?

— Понимаю, Глеб Маркелович.

— А раз понимаешь, зачем перед Федюковым вспылил? На Аркадия Игнатьевича кто-то явно зуб точит и, несмотря на то что он человек Корфа, не побоялся все это затеять. А Федюков тоже молчит как рыба и толком не говорит ничего, откуда ветер дует. Так что ты, Андрей, думай, кто вас так сильно прижал.

Он посмотрел на стоявших поодаль казаков и велел отвести меня обратно.

Когда вернулся, мои соседи по арестантской уже позавтракали.