Божьим промыслом. Засовы и решётки - Борис Вячеславович Конофальский
Карл Оттон, четвёртый герцог и курфюрст Ребенрее, едва заметно качнул пером своей шапочки и ничего не ответил ему. Иные господа кивали в ответ, некоторые даже и не кивали, а просто взирали на генерала высокомерно. И лишь два человека ответили на его приветствие словами. То были барон Виттернауф и казначей Нагель.
— Доброго дня вам, барон. Доброго дня.
Сам же генерал, едва войдя в кабинет герцога, сразу почувствовал тяжёлый и густой воздух недоброжелательности, что висел в этой большой и красивой зале. И теперь этот воздух стал ещё тяжелее.
«Нет, речь пойдёт не о войне!».
И он уже был бы рад услышать, что герцог решил отправить его в Винцлау. Но знал, что услышит он иное.
Постное лицо обер-прокурора, а также сложенные на столе прямо перед ним в стопку бумаги говорили сами за себя: против Волкова затеяно дело.
«Негодяй нажаловался принцу, что его подручный-убийца вдруг скоропостижно скончался от какого-то неожиданного оказавшегося в животе копья! И теперь затеял это дело. Ну уж я на то найду, что ответить».
Больше ничего он говорить не хотел: пусть сами начинают, коли собрались; генерал лишь поправил шубу, уж больно она была тепла для натопленного кабинета принца. Но ни герцог, ни господа не начинали разговора до тех пор, пока за спиной у сидевших за столом не распахнулась дверь и в залу не ввалился, отдуваясь, рыхлый поп в бархате фиолетового, не положенного ему по чину, цвета. С ним было два монаха в простой одежде, один из них, конечно же, нёс бумаги. Ну а сам священнослужитель был не кто иной, как его заклятый враг Густав Адольф фон Филленбург, епископ Вильбурга.
— Прошу прощения, Ваше Высочество, — тут епископ даже попытался изобразить поклон своей рыхлой тушей, — прошу прощения, господа, за опоздание.
Он наконец уселся у самого края стола на оставшийся стул, а его монахи замерли за спинкой, лишь положив перед ним бумаги.
— Ну что же, — начал тогда герцог, — если все в сборе, то можно и начинать, — он поглядел сначала в один конец стола, потом в другой: все ли готовы, а потом обратился и к Волкову: — Господин барон, мы все здесь собрались, чтобы услышать ваши ответы на те обвинения, что собрал наш обер-прокурор. Те обвинения, что выдвигают против вас жители города Малена.
— Ну что же, я бы и сам хотел их услышать, — только и ответил своему сеньору вассал.
— Ну, вы же согласны с тем, что вы притеснили многих людей в графстве, — на всякий случай уточнил герцог.
Волков решился не лебезить перед сеньором, а говорить с ним твёрдо и уверенно: «Бог мне судья, а не они все!».
И тут же нашёлся:
— Ну разумеется, притеснял, Ваше Высочество. Как раз нескольких из этих притеснённых я приволок сюда в цепях и клетке, они находятся во дворе вашего дома, главный из них — Ульберт Вепрь, что злодействовал на реке не один год и что вызвал раздражение у ваших соседей, — и не давая никому вымолвить и слова, он добавил: — И, видно, вы позабыли, сеньор, на всё то у меня было ваше соизволение. Жалею только, что не взял у вас его письменную форму.
— Многие люди из графства и города оббивают пороги моей приёмной, — продолжал сеньор, он явно был недоволен ответом своего вассала.
— И какие же это люди приехали к вам жаловаться на меня, Выше Высочество? — продолжает генерал всё в той же уверенной манере. — Уж не те ли, что скупали уворованное Ульбертом у купцов на реке? Или, может, те, что прятали его самого от розыска прокурора города? А может, те, что выкупали его уже пойманных подручных из застенков? — тут Волков невесело усмехается. — Этих жалобщиков, сеньор, ещё самих надо всех проверить. Пусть господин обер-прокурор тем и займётся, как раз главный виновник всех речных разбоев мною изловлен и привезён в Вильбург.
— Уж не вам решать, чем мне заниматься, — довольно грубо бурчит граф Вильбург. И он тут же перешёл в атаку: — Вы пришли в дом и убили почтенного отца фамилии, благороднейшего человека. А ворвавшись в дом после убийства хозяина, тут же казнили его слуг, без суда и права!
— Ах почтенного отца фамилии! — снова все присутствующие замечают едкий сарказм в словах обвиняемого. — Этот благороднейший человек велел своим милейшим слугам стрелять в парламентёров, и те стали стрелять, едва парламентёры приблизились к стенам его дома, у меня три десятка свидетелей того благородства и видная вмятина на доспехе от их аркебузы. И никто его убивать не собирался, но тот благороднейший человек по стариковскому слабоумию встал за воротами своего дома именно тогда, когда я велел стрелять по ним из пушки картечью, так что смерть свою ваш благороднейший господин выбрал сам. А вот его вероломных и подлых слуг я действительно велел повесить, чтобы впредь иным был урок: в парламентёров не стреляют. Прошу заметить, Выше Высочество, — тут уже Волков заговорил с уважением, — к тому дому я приехал не по своему желанию, а по розыску прокурора города Малена, товарищ прокурора вызнал, что в доме того благороднейшего господина проживал или, правильнее сказать, прятался ближайший подручный речного разбойника, за которым я, в общем-то, и приходил.
Граф Вильбург лишь махнул на генерала рукой и скривился той гримасой, что обозначала: болтовня, пустые отговорки!
Но Волков на это внимания не обращал, а говорил своему сеньору, который так и не отводил от него глаз:
— Иные же жалобщики, Ваше Высочество, — уверен, есть и такие — были причастны к покушению на юного графа Малена и его мать, и когда розыск стал к ним приближаться, так подались сюда, к вам, искать защиты от справедливости… — тут барон делает паузу и после поклона сеньору напоминает тому: — Мы с вами говорили о том, Ваше Высочество, и вы мне даровали право на справедливость, не так ли?
Герцог ничего ему не ответил, он не отводил своих чуть навыкате глаз от барона, его лицо носило легкую тень досады. Конечно, курфюрст не мог сказать своему вассалу, что не давал ему права на месть, но и признаться в том, что позволил какому-то выскочке убивать своих родственников, хоть и дальних, герцогу не хотелось.
Но тут оживился толстый поп,