Родина или Смерть - Василий Павлович Щепетнёв

— Значит, температура? — это Кольцов.

— Значит, при любом ухудшении самочувствия — к компанеро Педро.

— Я в посольство думаю обратиться, — сказала матушка Леокадия.

— Тоже дело, — согласился я. — По крайней мере, зафиксируют проблему.

— Да что посольство, посольство ничего решать не будет. Подумаешь, заболел датчанин, какое до этого дело посольству, — Эльдарчик тоже не хотел покидать Гавану. Заграница, экзотика, рубится с знаменитыми гроссмейстерами, хочет стать капитаном роты королевских мушкетеров, или хотя бы лейтенантом для начала. — Помню, в прошлом году на турнире в Ялте половина в столовой отравилась. И я тоже. Но принял две таблетки сульгина, и всё прошло. Я и сейчас выпил две таблетки, у меня теперь всегда сульгин с собой. Поможет, Михаил Владленович?

— Если вы здоровы, то поможет. А если больны — нет.

— А что поможет?

— Лечение в условиях стационара, — у меня не было никакого желания толкать Эльдарчика на скользкий путь самолечения.

— А часто… часто умирают от тифа?

— При хорошем лечении вообще не умирают, — прилгнул я. — Мы же не на зимовке, не на льдине посреди Ледовитого океана. Мы в столице развитого государства с отличным здравоохранением. Если что — нас будут лечить на самом высоком уровне. Капельницы с антибиотиками, и всё такое.

Капельницы оказывают на людей действие почти магическое, и, успокоенная, команда Эльдарчика меня покинула.

Сам же я покоен не был. Не тифа я боялся, хотя ничего хорошего в тифе нет.

Я боялся новых, неожиданных ходов неведомого противника. Весомых, грубых, зримых.

20 сентября 1980 года, суббота

Большая прогулка

Я медленно всплываю из зелёной глубины, внизу чаща длинных и цепких водорослей, вокруг серые полупрозрачные медузы и черепахи, большие, бесстрастные, им до меня нет дела. Нечем дышать. Но поверхность — вот она, близко, нужно только напрячься и потерпеть.

Наконец, я выныриваю, поднимаясь над водой почти по пояс, тороплюсь вздохнуть, но в легкие лезет гарь и копоть, а вокруг дымная мгла, сквозь которую едва проглядывается солнечный диск.

С грязью в легких я и просыпаюсь.

Где я? Когда я?

Через несколько секунд понимаю — я на Кубе, а конкретнее — в отеле Ambos Mundos. Играю в турнире памяти Капабланки, но сегодня суббота, день отдыха. Неделю назад прилетел из Москвы с Надеждой и Ольгой, но они сейчас в Канаде, представляют передовую советскую молодежь в деле укрепления дружбы и взаимопонимания.

Гарь? Нет, воздух чист и прохладен, как и положено в хорошем отеле. Никаких пожаров наяву нет.

И славно.

Мне часто снятся пожары. Вернее, часто снились. Мне много чего неприятного снилось. Умершие люди, например. Даже наяву видел. Потому, собственно, прекратил пить — в смысле, алкоголь. Я и прежде-то не пил, разве изредка, совершенно непьющий студент либо болен, либо странен. Поняв и приняв, что я странен, и, вероятно, душевно болен, я практически отказался от алкоголя — и пожары ушли. Почти. Но вот опять — что это?

Я встаю и медленно двигаюсь по комнате. Точно ли проснулся? Задеваю босой ногой ножку стула и понимаю — явь, потому что больно.

Прошел в душ. Вода холодная, вода горячая, всё, как и должно быть в отеле. Оглядел себя в зеркале. Вид на «четыре с минусом». Мало блеска в глазах.

Ладно, блеск — дело наживное.

Вернулся, сел, подумал. Дым, гарь — да это же классический тиф времен Гиппократа. Предвестник тифа? Я уже болен? Алкоголь — интоксикация, и тиф — интоксикация.

Посчитал пульс. Шахматный, шестьдесят четыре. Достал из чемодана тщательно упакованный медицинский градусник, незаменимая вещь в тропиках. Классические тридцать шесть и шесть.

Оделся. По случаю выходного дня — в джинсовый костюм. Джинсовый костюм, а на голове бейсболка. Так одеваются кубинские модники. Авось и я сойду за местного стилягу.

На часах половина девятого — по местному, гаванскому времени. Спешить совершенно некуда: игры сегодня нет, ресторан не работает. Я договорился с Панчитой, что она подъедет к десяти. Хотел вовсе предложить ей выходной, должен же и у сержантов быть свободный день, но она отказалась. Сказала, что ее нынешнее задание и есть что-то вроде отпуска. Ладно, понял, служба есть служба. Если за мной полагается приглядывать — приглядывайте.

Ресторан? Позвонил, узнал. Увы и ах. Закрыт. Как говорится, mil perdones, señores.

На нет и суда нет. Из дорожных запасов достал кипятильник. Скорее, кипятильничек, на двести ватт, гостиничная сеть не любит больших мощностей. Но если тянет цветной телевизор, вытянет и кипятильник, тем более, что мне не ванну, не ведро, а всего лишь кружечку воды вскипятить.

И вскипятил!

Пакетик «Советского Краснодара» в кружку, три минуты, и мой первый завтрак готов. К чаю у меня есть сухарики «Московские», с изюмом и маком. Захватил малость по совету Смыслова. Василий Васильевич играл здесь прежде, играл и побеждал, опыт есть. Куба, она идет вперед стремительным маршем, сказал он, а на марше обозы частенько отстают, и на привалах приходится есть то, что в несешь с собой в солдатском вещмешке. Мы и взяли сухарей. Конечно, немножко. Чуть-чуть. Я пересчитал: в полукилограммовой упаковке 30 сухариков. Получается, три сухарика — пятьдесят граммов. Приблизительно двести больших калорий. Для начала достаточно.

Я включил телевизор. Ничего нового. Строим светлое будущее, несмотря на трудности и преграды, и чем больше трудностей, тем ярче тот огонь, что бьется в груди патриота.

Огонь в груди — это как-то… Инфаркт миокарда? Но тут я вспомнил пионерскую песенку о юном барабанщике с большевистским огнем в груди и успокоился. Огонь — обычная поэтическая вольность.

Так, под новости, я и пил чай с сухарями. Сухари не грыз, а сосал — старая солдатская хитрость, на дольше хватает и сухарей, и зубов.

Под конец выпуска диктор объявил, что в течение дня ожидается важная новость. Важная, да. Уж не умер ли Фидель? Но нет, выражение у диктора было скорее радостное, а если Фидель умер, то должно быть скорбное. Хотя бы в первые дни.

И о погоде. Возможен дождь. Температура восемьдесят пять градусов.

Я чуть не вздрогнул. Здесь жарко, хотя внутри, в отеле, после того, как наладили климат-систему, вполне комфортно. Но восемьдесят пять? Это слишком. Тридцать, даже тридцать пять, а больше — не бывает. Потом сообразил