Родина или Смерть - Василий Павлович Щепетнёв

После новостей пошел сюжет о выпечке хлеба: работники хлебопекарни взяли повышенные обязательства. Двадцать лет революции зовут работать лучше!

Молодцы.

Сколь не тянул я с сухарями, но всему приходит конец, пришел конец и им. Я «Рубин» выключил, пусть отдохнет, а включил «Олимпик». На коротких волнах поймал Триполи. Правительство Ливии объявило о поставках пшеницы Чаду, Эфиопии и Нигерии — каждая страна получит по десять тысяч тонн безвозмездно, братьям нужно помогать.

Большие молодцы!

Перенастроился на ВВС. В мире по-прежнему беспокойно. В Алабаме волнения чернокожего населения. В Австралии акула-людоед охотится за пловцами. На Кубе циркулируют слухи о нездоровье Фиделя Кастро — уже три недели, как он не появляется на публике. Советский Союз ведет переговоры с западными фирмами о заключении миллиардного контракта на модернизацию Челябинского тракторного завода. Один из сильнейших шахматистов планеты, датский гроссмейстер Бент Ларсен госпитализирован в Гаване по поводу брюшного тифа, власти опасаются эпидемии.

Однако! Не дремлют буржуазные голоса! Откуда только пронюхали?

Да отсюда и пронюхали. В отеле, помимо шахматистов, немало других постояльцев-иностранцев. Да и шахматисты — кто запретит Тимману или Андерссону сообщить о происшествии? Они же посылают корреспонденции в газеты своих стран, зарабатывают на молочишко.

Выключил и приёмник, хватит. Да и газету принесли, «Гранму».

Полистал. Репортаж с турнира занимает изрядное место. Моя фотография за доской, «El chichí vuela a la cabeza de todos». Так себе заголовок. На созвучии играют. Но фотография большая, десять на пятнадцать, и есть некоторое сходство с оригиналом. То есть со мной. Ничего, на фотографии я сижу за доской, в костюме, с бабочкой, а сейчас я одет иначе, то ли мажор, то ли фарцовщик, авось не узнают.

Время утренних размышлений вышло. Пора действовать. Но особых дел не было. По городу слоняться, не зная, чем заняться? Оно, конечно, можно и послоняться. Но хочется с пользой.

На лестнице я встретил Еременкова. Болгарин выглядел расстроенным:

— Тимман хотел поменять отель, но ему отказали. Говорят, нужно подождать, вечером дадут команду. Многие постояльцы просто покидают Кубу, это можно. Улетают и уплывают восвояси.

— А вы, Евгений, не хотите? Поменять отель? Или вернуться в Болгарию?

— Отель менять средства не позволяют. Хорошие отели дорого стоят, да еще в валюте, а какая у бедного болгарина валюта? А улетать не хочу, да и с чего бы? Ну, заболел Ларсен, так это не причина. Мало ли кто и чем болеет. И опять же это не я решаю, оставаться, возвращаться, а Родина. Ладно, всё это ерунда, да только с едой непонятно как.

— Почему непонятно?

— Ресторан-то закрыт. Мы со Шнапиком по магазинам прошлись, не поверите — хуже, чем в… чем в Польше, — нашелся Еременков.

— А разве в Польше плохо?

— Это смотря с чем сравнивать. Если с Болгарией, то плохо. Вы были в Польше?

— Год назад.

— За год многое изменилось. Не в лучшую сторону.

— Но мы не о Польше, — напомнил я.

— А здесь в магазинах вообще ничего купить нельзя. Карточная система, тарфеты называются. А у нас тарфет нет.

— А вы к компанеро Роберто обращались?

— Конечно. Он успокоил, к вечеру, сказал, меры примут, но какие меры? Карточки выдадут? Но, знаете, и по карточкам не разгуляешься… Как в Саратове, я весной играл в Саратове. Один кулинарный жир в гастрономах, вы уж извините за откровенность. Большой зал, и только кулинарный жир. Нет, еще сок березовый, чуть подслащенная водичка то есть. Но, правда, эту водичку продавали, не требуя тарфет.

— Давайте вечером соберемся всей честной компанией, да и обсудим, — предложил я. — И неужели бедный, но опытный болгарин не прихватил с собой чего-нибудь пожевать из солнечной Болгарии?

— Прихватить прихватил, только этого мало, — простодушно признался Еременков.

— Ничего, команданте Вальдес распорядится, и порядок вернется. Еще и рому поднесут.

— Да, не помешало бы. Ром был отличный.

— Был? В прошедшем времени?

— Конечно. А вы разве нет?

— Во время матча пить нельзя. И во время турнира тоже, — наставительно сказал я.

— Будь это отбор, или если бы светили серьезные призовые, тогда может быть. Но это же турнир дружбы и солидарности с народом Кубы, почему бы и не расслабиться?

— Вы расслабитесь, соперник нет, а проигрывать не хочется, солидарность, или не солидарность.

Евгений хитро улыбнулся:

— Мы, Михаил, объявили ромовое перемирие.

— Как это?

— Вот завтра я играю со Шнапиком. Ну, и договариваемся — Рюи Лопес, разменный вариант, и ходу к двадцатому соглашаемся на ничью. Вам-то предложить такое не осмеливаемся, а между собой… Мы-то за ромом и ходили в магазин. А тот, что нам презентовали, давно того…

— А ром в магазинах есть? Без карточек.

— Есть, но хороший — тридцать песо! А плохой — восемь, но очень плохой. У нас в Болгарии «Слънчев бряг» четыре лева стоит, куда этому рому…

— Тогда есть смысл воздержаться и сыграть по-настоящему, разве нет?

— Не знаю… Мы купили-таки. Дешёвый, за восемь… — и Еременков пошел вверх, а я продолжил спускаться вниз. Расписать ничью на проходном турнире последнее время не считается зазорным. А уж в нынешних условиях — ресторан закрыт, призовых нет, да еще с тифом неясно… Пока-то мы считаемся здоровыми, почему бы и не выпить? Вот заболеем, тогда да, тогда нельзя точно, а пока где наша не пропадала.

В вестибюле на привычном уже месте меня ждала Панчита. Выглядела она как Глория Хендри в «Live and Let Die», том, где Бонда играет Роджер Мур. Привет, сержант, привет, капитан. Бензин есть? Полный бак! Бензин мой, идеи ваши.

Идей у меня особых не было. А были неособые, почти постыдные — убить время. Скажи любому комсомольцу: ты в Гаване, красивый, счастливый, и у ног толпа девиц, но все мысли у тебя о том, как бы поскорее вернуться в Москву — не поверит. Подумает, что я болен.

Может, и в самом деле болен?

Но тогда больны многие чемпионы, от Морфи до Фишера, которые, взойдя на вершину, крайне неохотно играли в турнирах, а в таких, как нынешний — один лишь Карпов, пожалуй. Мы с Анатолием почти близнецы, он постарше и поумнее, я помладше, зато умею