Криминалист 15 - Алим Онербекович Тыналин

— Камера, — сказал он.

Я открыл сумку и достал «Никон». Тоже отдал ему.

Арисменди взял камеру, повертел в руках. Открыл заднюю крышку, внутри пусто.

— Где пленка?

— В Мехико. Я снимал в архиве Министерства обороны, по делу о карабинах. Пленку проявил и отдал в посольство.

Ложь, но Арисменди не знал этого. Он долго смотрел на меня. Потом поглядел на Брута как будто он мог ответить.

Доберман широко зевнул, с подвыванием, показав все зубы. Лег на пол, положив голову на лапы.

Арисменди закрыл крышку камеры и протянул мне обратно.

— Камера ваша, — сказал он. — Блокнот остается у меня.

— Как скажете.

Арисменди повернулся к морским пехотинцам и сказал что-то по-испански. Они начали складывать бумаги со стола в брезентовые мешки.

Мешки завязали, на узлы налепили печати из сургуча. Арисменди достал из нагрудного кармана медную печать на цепочке, с орлом, и придавил каждый сургучный оттиск.

Барраган стоял у двери, курил и смотрел в окно на реку. Когда морские пехотинцы вынесли мешки, Арисменди задержался на пороге.

— Агент Митчелл, — сказал он, не оборачиваясь. — Вы хороший наблюдатель. Видите то, чего не видят другие. — Он помолчал. — В Мексике это опасное качество.

И вышел. Барраган докурил сигару и бросил окурок в ведро с пеплом у сейфа. Посмотрел на меня.

— Пойдемте, агент Митчелл, — сказал он. — Самолет будет через три часа. Ваших топографов надо довезти до Вильяэрмосы живыми. А потом мы с вами полетим домой, в Мехико.

— Давно пора, — заметил я.

— Домой, — повторил Барраган. — Где все друг друга знают и вода кипит при ста девяноста восьми градусах.

Он вышел на веранду, я за ним. Брут держался моей левой ноги, никуда не торопясь.

Обратно мы шли вверх по течению, на моторах.

Таиться больше незачем. Подвесные «Джонсоны» взревели, разорвав утреннюю тишину Мертвого рукава, стая белых цапель поднялась с отмели.

Катера шли тяжело против течения, нагруженные людьми и мешками. Первый, с пробитым бортом, морские пехотинцы взяли на буксир.

Вода из него хлестала сквозь дыры, двое военных без остановки вычерпывали ее жестяными банками из-под халапеньо. Пустые банки взяли со склада. На каждой улыбалась мексиканка в широкой юбке.

Окафора положили на носилках поперек второго катера. Над ним натянули брезент от солнца.

Тиббс сидел рядом и держал над его лицом мокрую тряпку. Марти Шеффер сидел на носу, рядом с Брутом и не отпускал его ошейник. Брут терпел.

Пленных, кубинца и Четвертого, везли связанных в первом катере под охраной. Мексиканских парней оставили на фактории с шестью морскими пехотинцами.

За ними придут позже, сказал Арисменди. И за котлами, бочками и банками. Склады опечатали.

До Теносике плыли полтора часа. Мимо развилки с тремя рукавами, отмели, где ночью Арисменди стоял по пояс в воде и ждал, что я скажу. И мимо ранчо, где на причале под навесом снова жарилась пехелагарто, а мальчишка-повар махал нам вслед палкой с рыбой.

У Теносике есть взлетная полоса. Грунтовая, на окраине, за железной дорогой.

Ее построили еще в сороковых, для самолетов, возивших чикле, жевательную смолу, из лесов к побережью. «Дуглас», доставивший нас в Вильяэрмосу, прилетел сюда к полудню и стоял в конце полосы, в облаке рыжей пыли. Вокруг него сидели на корточках мальчишки со всего городка и смотрели.

Погрузились за полчаса. Носилки с Окафором и раненым сержантом. Тиббс, Шеффер, пленные. Брезентовые мешки Арисменди с сургучными печатями. Морские пехотинцы, Барраган, я и Брут.

Через тридцать минут мы сели в Вильяэрмосе.

У самолета ждала скорая помощь. Белый старый «Шевроле» с красным крестом с ржавыми порогами. Окафора и сержанта погрузили внутрь.

Тиббс и Шеффер сели следом. Я поехал с ними.

Барраган тоже поехал. Сказал, что должен составить протокол о передаче освобожденных лиц медицинскому учреждению. Может, и правда должен.

Городская больница оказалась двухэтажным зданием из белого бетона, с решетками на окнах и длинными коридорами, где на скамейках сидели женщины с детьми и старики, ждавшие приема с рассвета. Под потолком медленно вращались вентиляторы.

Окафора увезли в операционную. Молодой врач в очках, в халате с короткими рукавами, посмотрел рану, понюхал повязку и сказал, что гидролог будет жить и, скорее всего, сможет работать рукой.

Тиббс сел на скамейку в коридоре и заплакал. Тихо, закрыв лицо руками. Шеффер сел рядом и обнял его за плечи. Брут лег у их ног.

Я нашел кабинет главного врача.

Он оказался грузный, лысый, в белом халате поверх рубашки с галстуком, выслушал меня, посмотрел на удостоверение и служебный паспорт, потом указал на телефон на своем столе. Черный, с диском и тяжелой трубкой.

— Междугородный, — сказал он по-английски. — Через телефонистку. Будет долго.

— Я подожду.

Он кивнул и вышел, оставив меня одного.

Телефонистка в Вильяэрмосе соединила меня с телефонисткой в Мехико через двадцать две минуты. Телефонистка в Мехико соединила меня с коммутатором посольства через шесть. Голос в трубке доносился глухо, с треском, будто из бочки.

Ответил Холлоуэй, дежурный офицер, тот самый, что разбудил меня в пятницу без восьми полночь.

— Митчелл? Боже. Мы слышали, что заложников освободили. Посол хочет…

— Слушайте меня, — перебил его я. — Записывайте, это для Карпентера. Лично ему, когда вернется. Не телеграммой и не через коммутатор. В его сейф.

Холлоуэй помолчал. Потом зашуршал бумагой.

— Записываю.

Я продиктовал. Медленно, по буквам. Название банка на Бэй-стрит в Нассау. Шесть цифр номера счета. Суммы трех тратт. Название баржи. «Санта-Роса». Название судна. «Каролина Б.». Порт назначения Майами. Дата отправки партии номер четырнадцать. Строчку карандашом внизу ведомости. «По поручению К.».

Потом номера, какие помнил. Серийный номер одного котла, 72–1148, и город Спрингфилд, Миссури. Номер армейской радиостанции, первые четыре цифры. Служебный номер Четвертого, все восемь цифр. Его я запомнил, потому что переписал дважды.

— Это все? — спросил Холлоуэй.

— Нет. Еще одно. Остальные записи изъял офицер мексиканского флота Арисменди. Блокнот, документы, все. Под протокол. Пусть Карпентер знает об этом.

— Записал. — Холлоуэй помолчал. — Митчелл, все в порядке?

— Пока да. Пришлите кого-нибудь встретить меня в Санта-Лусии. Вечером.

— Эусебио приедет.

Я повесил трубку.

Когда я вышел из кабинета, в конце коридора у окна стоял Барраган. Курил, глядя на улицу. Обернулся и увидел меня, улыбнулся.

— Звонили невесте?

— В посольство.

— Это правильно, — сказал Барраган. — Посольство должно знать, что вы живы.

Он затушил сигару о подоконник и бросил окурок в горшок с засохшим цветком.

В три часа «Дуглас» снова поднялся в воздух. Теперь без топографов и раненого сержанта, его оставили