Криминалист 15 - Алим Онербекович Тыналин

Я достал паспорт. Темно-бордовая обложка, золотом написано «Official».

Руэлас посмотрел на паспорт, но не взял в руки. Улыбнулся вежливо и чуть печально.

— Служебный паспорт, сеньор Митчелл, — сказал он, — он не дипломатический. Вы не аккредитованы при посольстве. Вы находитесь в Мексике по визе для официального визита. Дипломатического иммунитета у вас нет. — Он сделал паузу. — Это ни в коем случае не обвинение. Только разъяснение, формальность.

Сегодня я уже слышал это слово от Баррагана. Формальность.

— Я приду.

— Благодарю вас. — Руэлас поклонился. — Хорошего вечера. Отдыхайте.

Офицер миграционной службы протянул мне книгу. Толстую, в коричневом переплете, журнал вручения. Я расписался. Время в графе он вписал сам, 19:21.

За воротами базы ждала посольская «Импала». У открытой задней двери стоял Эусебио в черном костюме и в белой рубашке. Увидел меня и Брута.

Ничего не сказал про газету на сиденье, просто открыл дверь.

Барраган подошел, когда я садился.

— Агент Митчелл. — Он протянул руку, я пожал. Рука у него была теплая, сухая, рукопожатие крепкое. — Завтра в десять, не опаздывайте. В Гобернасьоне не любят, когда опаздывают.

— Хорошо.

— И выспитесь сегодня. — Он смотрел на меня без улыбки. — Крепко, как следует, вы заслужили.

Он отпустил мою руку, кивнул Бруту и ушел к ангару, где его ждал Чучо у «Гэлакси» без номеров.

На воротах базы солдат в каске остановил «Импалу», посветил фонарем в салон, на меня, Брута и Эусебио. Записал номер машины в журнал. Посмотрел на часы и записал время. Поднял шлагбаум.

Мы ехали час с небольшим. Темное шоссе на Пачуку, с ямами и собаками спящими на асфальте. Огоньки придорожных часовенок через каждые несколько миль.

Потом окраины. Рынки, закрытые на ночь. Улицы с домами, ощетинившимися арматурой. Неоновые вывески.

Эусебио молчал всю дорогу.

На прошлой неделе, везя меня из аэропорта, он показывал мне тамариндо в коричневой форме и рассказывал, как испанцы жгли ноги Куаутемоку. Теперь он сидел, сжав руль обеими руками, смотрел на дорогу, ни разу не взглянул на меня в зеркало.

У гостиницы «Женева» он остановился и выключил мотор, не вышел открыть дверь. Просто сидел.

Я посмотрел на часы.

— Эусебио, — сказал я. — Зайдете? Выпьем кофе. Вы, наверное, с обеда за рулем.

Он покачал головой, не оборачиваясь.

— No, señor. Gracias. Мне сказали только довезти вас.

— Кто сказал?

Он помолчал.

— Дежурный, señor.

Он смотрел вперед, на улицу Лондрес, полосатый тент кафе, сложенный на ночь и перевернутые стулья на столиках.

Потом повернулся и посмотрел на меня. Впервые за весь вечер.

— Señor, — сказал он тихо, — cuídese.

Берегите себя.

И отвернулся. Завел мотор.

Я вышел, Брут выскочил со мной. «Импала» тронулась и уехала. Задние огни мигнули на углу и пропали.

Портье за стойкой сидел все тот же, пожилой, в очках, с ключами на деревянных грушах. Раньше он слушал Хосе Хосе и учил меня, что грустные песни надо оплакивать.

Выключенный транзистор стоял на стойке.

Портье увидел меня, Брута и опустил глаза. Протянул ключ от триста двенадцатого, не глядя на меня. Смотрел на регистрационную книгу, раскрытую перед ним, хотя ничего в ней не писал.

— Señor, — сказал он. — Bienvenido.

— Все в порядке? — спросил я.

— Sí, señor.

— Никто меня не спрашивал?

— No, señor.

— А в номер кто-нибудь заходил? Горничная, например?

Портье помолчал, вертя карандаш в пальцах.

— Горничная, señor, утром. Как всегда.

— Больше никто?

Неловкое молчание.

— В субботу вечером, — сказал портье, глядя в книгу. — Двое из пожарной инспекции. Проверяли электропроводку. Во всех номерах на третьем этаже, с бумагой от управления. Управляющий дал им ключи.

— Вот как, — сказал я.

— Sí, señor.

— Пожарная инспекция работает в субботу вечером?

Портье пожал плечами. Также, как Эусебио, когда я спросил, берут ли деньги регулировщики в коричневой форме.

— Это Мехико, señor.

Я поднялся на третий этаж по лестнице. Лифт в «Женеве» работает, но гудит и трясется так, что каждый раз думаешь, доедешь ли. На лестнице я тяжело дышал. После Табаско высота снова давила на грудь.

Брут бежал рядом. На площадке третьего этажа он остановился, понюхал воздух и пошел дальше.

У двери триста двенадцатого он постоял. Обнюхал щель внизу, дверную ручку и косяк. Потом отступил и посмотрел на меня.

Я открыл дверь и включил свет.

Номер такой же, каким я оставил его в пятницу ночью. Кровать застелена свежим бельем, горничная действительно заходила. Графин с водой на тумбочке. Ставни закрыты. Чемодан на подставке у стены.

Брут обошел номер вдоль стен. Медленно, внимательно, держа нос у пола. У шкафа он остановился.

Встал как вкопанный, как той ночью на тропе у ручья. Голова вытянута вперед, нос в дюйме от дверцы шкафа. Уши торчком, хвост неподвижен.

Я не тронул шкаф.

Сначала тоже прошелся по номеру. Посмотрел под кроватью, в ванной за унитазом, в бачке, приподняв крышку носовым платком, под раковиной.

Ничего. Посмотрел в ящиках стола. Гостиничная бумага для писем и конверты, Библия на испанском.

В тумбочке у кровати тоже пусто.

Я открыл чемодан. Рубашки, белье, носки. Пленка из архива Министерства обороны в нагрудном кармане запасной рубашки на месте.

Блокнот Локхарта тоже в боковом кармане. Конверт с копиркой авиабилета внутри блокнота. Все на месте. Никто не трогал. Или трогал так, что я не заметил.

Теперь шкаф.

Я обмотал руку носовым платком. Взялся за ручку и открыл.

На вешалке висел мой второй серый костюм. Под ним, на дне шкафа, где я оставил ботинки, стояли ботинки.

Между ботинками у задней стенки лежала газета. Сложенная вдвое, потом еще раз вдвое. Толстая. Слишком толстая для одной газеты.

«Новедадес». В свете лампы я прочитал дату в шапке, не касаясь бумаги. Пятница, шестнадцатое ноября, 1973.

Я взял карандаш из стакана на столе. Осторожно, кончиком, приподнял край газеты.

Под газетой, в газете, завернутый в нее как в пеленку, лежал пистолет.

«Кольт» модели 1911, армейский. Сорок пятый калибр. Вороненая сталь, потертая на гранях до белого металла. Щечки рукояти деревянные, с ромбовидной насечкой. Магазин вставлен до щелчка.

На правой стороне рамки, над спусковым крючком, там, где должен быть серийный номер, металл блестел. Свежо, ярко, как новая монета.

Номер стерли напильником до гладкой поверхности. Следы напильника остались косыми полосами, не шлифованные.

Я опустил край газеты обратно и положил карандаш на стол.

Сел на кровать.

Брут подошел, сел рядом. Положил голову мне на колено.

Брэддок говорил за чаем глядя на печенье, что в Мексике оружие в кармане иногда