Божьим промыслом. Засовы и решётки - Борис Вячеславович Конофальский

— О! Друг мой! Это вы? — барон улыбнулся и протянул тому руку для рукопожатия.

— Рад вас видеть, господин генерал, — чуть смущаясь, полковник пожал протянутую руку. И после произнёс сконфуженно: — Мне искренне жаль, что мы встречаемся при таких обстоятельствах, генерал.

— Ничего, ничего, — отвечал ему Волков. — Выполняйте свой долг.

— В таком случае, — на него смотрел герцог и другие господа, в том числе и его непосредственный начальник цу Коппенхаузен, посему Фильшнер явно был не в своей тарелке. И он поклонился Волкову, а потом сказал: — Мне очень жаль, господин генерал, но я вынужден просить у вас ваше оружие.

— Разумеется, — согласился с ним барон; он отвязал свой дорогой меч и передал его полковнику. — Вот, прошу вас, друг мой.

— Благодарю вас, господин генерал, — полковник принял меч с должным почтением, и добавил: — Я прошу вас, генерал, следовать за мной.

— Конечно же, ведите, — произнес Волков.

А в приёмной у людей на лицах недоумение. Многие глазам не верят… Думают: да разве такое может статься? Ну а как тут не удивляться: ещё недавно обласканный милостями вассал и генерал сидел на обедах подле Его Высочества, да по правую руку, а тут вдруг… его из кабинета принца выводит стража. Вот как переменчива милость высших сеньоров. Волков видит раскрытые в удивлении глаза людей, но есть господа и ухмыляющиеся, этакие умники, что всегда скажут упавшему: и поделом тебе, ибо знай своё место, не взлетай высоко. А уже когда его вывели из приёмной, он увидал своих людей: фон Готта и Биккеля. При том Биккель был так ошарашен, что, казалось, глаза сейчас потеряет, а вот во взгляде фон Готта он увидел гнев.

«Господи, только бы ничего не затеяли! Не хватало, чтобы мои люди прямо во дворце герцога кинулись бы на людей принца. Как это порадовало бы жирную крысу епископа и обер-прокурора. Нет-нет, нельзя врагам давать такой повод!».

Волков тогда торопится поднять руку ладонью к оруженосцам, сей знак означает: даже не вздумайте! Ведите себя достойно, всё в порядке. И его оруженосцы правильно понимают этот жест, просто пошли рядом, но бестолковый Биккель — кажется, он в первый раз оказался при дворе принца Ребенрее и, конечно же, хотел всё тут же понять, — хотел знать, что происходит:

— Сеньор? Сеньор, что это?

— Успокойтесь, Биккель, это всего-навсего недоразумение, — Волков говорил громко и чётко, чтобы оруженосец, ещё не знавший двора, пришёл в себя и не наделал глупостей. — Скоро Его Высочество во всём разберётся.

— Но куда вас ведут? — не отставал Биккель. Он шёл рядом с Волковым, и только стражник герцога был между ними.

— Пока не знаю, — отвечал генерал, поворачивая вместе с конвоем с галереи на широкую парадную лестницу, — езжайте домой, скажите Гюнтеру, чтобы подготовил мне сменную одежду. Завтра приедете с ним, к тому времени всё, я надеюсь, прояснится.

— Лучше узнаем сейчас,- не согласился с ним фон Готт. И тут же он обратился к молчавшему до сих пор полковнику Фильшнеру: — Добрый господин, а куда вам велено доставить нашего сеньора?

Конечно, полковнику нельзя было отвечать на подобные вопросы, но он уважал Волкова, а оруженосец барона был очень вежлив, и потому Фильшнер произнёс негромко и не замедляя шага:

— В восточный флигель, на третий этаж.

«Слава Богу, хоть не в подвал, — впрочем, герцог обещал только ограничить его свободу, а не отбирать её полностью. — Значит, не всё ещё потеряно!».

Глава 22

Во флигель его оруженосцев не допустили, дверь ещё возле лестницы была закрыта. И запиралась она не только на засовы, но и на ключ. И командовал там уже не полковник Фильшнер. Там всем распоряжался иной человек.

У него были прилизанные редкие волосы и плоское бледное лицо с невыразительными рыбьими глазами. Холодный человек, это сразу видно.

«Подобный даже и резать какого несчастного будет на куски, так в лице не изменится, бровью не поведёт. Сделает всё как ему велят. Не больше и не меньше».

И звали этого замечательного мужа Гёльдер. Он был уже обо всём предупреждён и ждал своего подопечного. Господин Гёльдер носил небогатый камзольчик зелёного сукна с потёртыми рукавами, подпоясанный тонким ремешком. На том ремешке, вместо настоящего меча, висели кинжал и связка ключей. Сам же человек был в меру учтив, в меру строг.

— Господин барон, — Гёльдер поклонился Волкову. — Я уполномочен Его Высочеством быть вашим стражем, — и тут он добавил многозначительно: — Уполномочен лично.

«Стражем? Тюремщиком!».

— Я понял, господин Гёльдер, — отвечал ему барон вежливо с заметным поклоном. Бог его знает, как всё пойдёт дальше, Бог его знает, что это за человек, вдруг он обидчив, так что лучше сейчас избегать высокомерия.

— Посему мои к вам требования считайте обоснованными и санкционированными, так как я исполняю волю принца и действую исключительно в интересах Его Высочества. Принц обязал меня докладывать ему о вас ежедневно.

«Докладывать ежедневно…».

— Что ж, мне всё ясно, — отозвался генерал.

«Вот этот тип с постной физиономией и есть мой тюремщик, — Волков ещё раз оглядывает его. — Хорошо, ежели он не врёт и приставлен ко мне принцем. Хуже будет, гораздо хуже, если это человек графа Вильбурга».

Тут уже полковник Фильшнер распрощался с генералом и удалился, оставив в распоряжении Гёльдера двух стражников и сержанта. При уполномоченном было ещё три своих человека, итого охраняло генерала вместе с его личным тюремщиком семеро людей.

«Изрядно, однако! Неужто принц боится, что я сбегу?».

— Прошу вас сюда, господин генерал, — тут тюремщик отпер одну из дверей и жестом пригласил Волкова войти. — То ваши покои.

Волков вошёл и огляделся: окно, хорошее окно, много света, но затянуто решёткой. Простая кровать для одного, но с перинами и чистым постельным бельём. Ночная ваза подле. Стол у окна, стул. На столе писчие принадлежности. На выбор: перо с чернилами и грифель. Значит, можно писать — отлично. Ещё комод для вещей. Одна лампа и подсвечник с одинокой свечой. Нет более ничего. Ни печи, ни камина, хотя в комнате прохладно.