Божьим промыслом. Засовы и решётки - Борис Вячеславович Конофальский

Он оборачивается к своему тюремщику, который тоже вошёл вслед за ним в покои:

— Я могу писать письма?

— Одно письмо в день, господин генерал, — отвечал тот, — имейте в виду, я буду их все читать и переписывать, чтобы Его Высочество мог знать кому и что вы пишете.

— Ну разумеется… Читайте сколько хотите, мне нечего скрывать от моего сеньора, от моего благодетеля, — чуть пафосно замечает барон. — А как же мне быть со слугами? Кто согреет и подаст мне воду для мытья, кто приготовит чистую одежду? Кто накроет на стол и уберёт с него? Кто поможет мне одеться поутру?

И тогда тюремщик ему говорит с показным смирением:

— Я и люди мои… мы будем вашими расторопными слугами, — но потом Гёльдер продолжает: — Хочу добавить к уже сказанному, господин барон: вам полагается одно письмо в день. Уборка утром, по вашему желанию, стол от кухонь Его Высочества, пиво или вино на ваше предпочтение из его же подвалов и пивоварен, сегодня вам будет предоставлен только ужин, обед уже был. Допуск посетителей к вам только после соизволения принца. Даже баронесса фон Рабенбург придёт сюда и то только по воле принца. Но вам позволяется заказывать себе еду, если вам местная кухня не по нраву, просить себе иную одежду, коли у вас на то будет желание. Также вы можете просить к себе раз в три дня святого отца для исповеди и причастия.

— Святого отца? — Волков сдержался, чтобы не усмехнуться от этого вопроса. «Святого отца… Да уж, конечно. Придёт какой-нибудь верный клеврет жирного попа, а я перед ним ещё и исповедоваться буду!». И тут он вспоминает: — А вот одежда мне надобна. Я привык дома быть в одежде простой, а теперь, как я понимаю, дом у меня здесь.

— Можете отписать своим слугам, чтобы они принесли вам всё надобное, — соглашается тюремщик. — Я то письмо погляжу и слугам передам.

— А ещё… — Волков замолкает.

— Что же ещё? — интересуется Гёльдер.

— У Его Высочества прекрасная библиотека, — размышляет барон. — Можно ли мне пользоваться книгами из неё?

— Книгами? — кажется, такую просьбу тюремщик ещё от своих подопечных не слышал. — Может, вам будет довольно Святой книги?

— Нет, не довольно, — настаивает генерал, — я бы хотел читать книги на нашем языке и на языке пращуров; если можно, принесите мне полдюжины разных книг.

— Я буду вынужден о том просить Его Высочество, — ответил человек с постным лицом.

— Ну что же, просите, только сегодня, а пока дайте мне Святую Книгу, буду читать её.

Свежеубранная комната, ни пылинки ни на столе, ни на комоде, чистые полы. Свежие простыни и перины. Даже масло в лампе долито до верха. Этот тип Гёльдер как будто ждал его. Нет, у него не было сомнений, что всё было предрешено, всё подготовлено к его появлению тут. Он скидывает шубу, снимает наградную цепь, кладёт её на стол. Оглядывает свои покои ещё раз.

А в общем-то, здесь было относительно неплохо.

«Намного лучше, чем в подвале. Господь меня хранит!».

Тем более его кошель остался при нём. Кошель тяжёлый, он же приехал в столицу, и треть всей его тяжести — отличные новые гульдены, присланные Бригитт из каких-то северных земель, где та обосновалась.

Осталось только выяснить, что всё это значит. Зачем весь этот розыск? Что будут ему предъявлять? Барон садится за стол, берёт грифель и рассматривает его. Потом, кажется, удовлетворившись качеством грифеля, придвигает к себе лист бумаги и начинает писать.

Он не столько писал, сколько думал, тем более теперь-то уж у него были поводы к раздумьям. Там, в кабинете герцога, он не мог собраться с мыслями, там ему нужно было отвечать на выпады врагов, а вот теперь он был один… Время как раз обо всём размыслить.

Что ему грозило? Расследование. Что могли узнать доподлинно? Что Брунхильда ему не сестра. И всё? Ну, лишит суд её и сына права на титул, но толку от того? Тот же курфюрст Ланна не признает этого решения. И вот вам соискательница титула Мален под крыломЛанна — отличный повод для очередного укола извечного соперника. Что ещё? Да, в общем-то, и ничего больше. К чему они всё это устраивали? Только чтобы меня посадить под замок? Тут генерал усмехается: «Вёз в Вильбург Ульберта на суд, да только сам под расследование угодил. Смешно, смешно! — и тут в голову ему приходит простая мысль: — Пока меня тут держат, в городе Малене что-то происходит. Те же Ульберты и Гейзенберги за своим вернулись. Я в Вильбурге у герцога под замком, а они в Малене снова хозяева».

От этой мысли стало ему не по себе. Барон понимал, что его влияние в южном графстве держится только на его силе. Не будь его, долго ли в городе продержатся Фейлинги и Кёршнер? В общем, если всё это организовали Малены, то был это умный ход.

Хотя как им удалось на то сподвигнуть герцога в преддверии войны, этого Волков понять не мог.

«Герцог ведь отнюдь не глуп и на интриги чужие не падок. С чего бы ему сажать меня под замок, когда война на носу? Зачем меня от себя сейчас отталкивать?».

Тем не менее все эти неприятные мысли не помешали ему дописать письмо Гюнтеру, в котором он просил у слуги домашнюю одежду и всякое иное нужное благородному человеку. Закончив писать, барон решил заодно проверить своего тюремщика: «Ну что, человек-рыба, ты падок до серебра?».

Он достал талер и спрятал его в письмо, и уже тогда подошёл к двери и постучал.

— Чего вам, господин? — сразу донёсся голос из-за двери; видно, какой-то человек был прямо за нею.

— Мне надобно отправить письмо, — сказал Волков.

— Сейчас, — ответили из-за двери, и потом послышались удаляющиеся шаги.

Вскоре дверь открылась, и за нею был, конечно же, сам Гёльдер, Волков передал ему письмо, в котором была серебряная монета:

— Это для моего слуги, пусть всё перечисленное принесёт сегодня.

Тюремщик взял письмо и сразу всё понял, он вытряхнул монету из бумаги и протянул её генералу с холодным, если не презрительным замечанием:

— Этого не надобно.

Волков подставил ладонь — он, конечно же, ждал иного исхода дела, — и когда монета упала