Божьим промыслом. Засовы и решётки - Борис Вячеславович Конофальский

— Вы знаете, где мой дом?

— Не волнуйтесь, господин генерал, мы доставим письмо куда надо, — заверил его тюремщик всё тем же холодным тоном. А потом и затворил за собой дверь. Генерал же, взяв Святую книгу, подошёл к кровати, скинул туфли и как был, в дорогом колете, так как в комнате было прохладно, улёгся поверх перин.

Но никак он не мог собраться с мыслями, никак не читалось ему об Иосифе или о Самсоне. Всё время возвращался генерал к своим собственным. А день уже подходил к концу, по стеклу побежали холодные капли дождя, стало темнеть. И тогда он встал и зажёг себе лампу. И почти тут же за дверью раздались шаги, потом в неё постучали:

— Господин генерал!

«Какие вежливые тюремщики тут, однако!».

Дверь раскрылась и появился Гёльдер:

— Ужин, господин генерал.

За ним в комнату вошёл один из его людей, крупный человек, он нёс перед собой поднос. Поставив его на стол, он пошёл к дверям, но своему тюремщику генерал уйти не позволил:

— Подождите, господин Гёльдер.

— Я слушаю вас, господин генерал, — тот остановился рядом.

И тогда Волков заглядывает в кувшин, что был на подносе, нюхает содержимое. Несомненно, это пиво. Волков наливает его в стакан до краёв. Пиво отличное, у него хорошая пена. Барон протягивает стакан Гёльдеру:

— Прошу вас, выпейте.

— Что? — тот не понимает, или делает вид, что не понимает.

— Прошу вас это выпить, — продолжает барон.

— Благодарю вас, но я уже ужинал.

Но теперь генерал уже без всякой вежливости произносит:

— Я настаиваю: либо вы попробуете, либо я отказываюсь от еды и питья, так Его Высочеству и передайте.

Барон не убирает стакан, а тюремщик глядит на посуду и, кажется, всё понимает. Забирает у Волкова стакан, но…

— Тришель! — кричит Гёльдер.

И тут же в дверях появляется тот самый человек, что приносил поднос:

— Что изволите, господин?

— Выпей это, Тришель, — коротко распорядился старший тюремщик.

Этот Тришель был, кажется, не большого ума и находился в полном повиновении у Гёльдера, так как он, не переспрашивая, тут же взял стакан с пивом.

— До дна, Тришель, — настоял Волков.

И человек послушно выпивает всё пиво из стакана, вот только барону этого мало. Он забирает у человека посуду, сам же вилкой отламывает кусок томлёной говядины с коричневым соусом из муки, накалывает тот кусок на вилку и протягивает её Тришелю:

— Съешь это.

И на этот раз человек без лишних слов исполняет приказ. Мало того, он ещё и выказывает удовлетворение и обращается к Волкову:

— Ежели вы, господин, хотите знать, так и пиво, и говядина отменны.

— Ты так думаешь? — спрашивает его барон. А сам уже отламывает вилкой кусок от сливового пирога. — А что ты скажешь про пирог?

Пирог тоже пришёлся Тришелю по душе:

— Очень вкусно, как у матушки.

— Хорошо, Тришель, — Волков достаёт десять крейцеров. — Ступай.

— Премного благодарен, — тут человек застенчиво улыбается. — Нам не велено.

— Прекрасно.

— Теперь вы спокойны, господин генерал? — интересуется у Волкова его личный тюремщик.

— Я буду спокоен, когда Тришель зайдёт ко мне через пару часов, — отвечает барон. — А пока… что там насчёт книг из библиотеки Его Высочества?

— Я буду говорить с ним позже, он принимает дневные доклады перед сном. Я помню о вашей просьбе, думаю, что сообщу о решении принца завтра утром, — добавляет тюремщик, после этого он поклонился.

— Я очень на то надеюсь, — произнёс Волков и поклонился ему в ответ.

Часа через два, когда за окном уже было совсем темно и тихо, если не считать шума дождя, он просил показать ему Тришеля. И убедился в том, что человек здоров и даже румян. Тогда он потребовал у того принести ему воду для вечернего омовения, сам же сел ужинать. Хоть мясо уже и остыло, оно было отличным, пиво ещё не выдохлось, а сливы в пироге были чуть кислы, тем не менее ужин он съел с большим удовольствием.

Глава 23

В эту ночь, как ни странно, он чувствовал себя хорошо. Может, сказалась прохлада в его покоях, а может, трудный день, начавшийся в дороге, а закончившийся в тюрьме, хоть и комфортной, — но едва лёг он, едва накрылся толстой периной, как мысли его сразу начали путаться. Он заснул, но проспал не очень долго. Его разбудили крики. Крики, удары и другой шум.

Волков сразу сел на кровати и стал прислушиваться. Да, несомненно, там, в коридоре, что-то происходило. Кто-то сражался за его дверью, он слыхал, как лязгало железо, а потом расслышал отчётливые возгласы:

— Не давайте, не давайте ему…

Потом рык и снова удары, снова лязг железа. Теперь никаких сомнений у него не оставалось: там, в конце коридора, завязалась настоящая схватка.

«Господь милосердный, только бы это не был фон Готт!».

Хотя он и считал, что самый близкий из его оруженосцев не очень умён, но у того должно было хватить мозгов, чтобы не устраивать драк во дворце принца.

А тут ещё кто-то заорал, как раз так, как кричат люди, чью плоть протыкает железо. Что-то грохнуло об пол, кажется, так на паркет падает алебарда. А после удары и крики продолжились.

«Нет, это не фон Готт, это другие».

И тут генерал понял, что эти «другие» идут по его душу, а у него ни меча, ни доспехов. А ещё он понял, что очень не хочет умирать раздетым. Он сразу вспомнил, что раздетые трупы жалки и неприятны. Раздетые трупы — они всегда признак резни, казни.

Волков выскакивает из кровати на ледяной пол, зажигает лампу и начинает искать свою одежду. Он, конечно, уже привык, что ему помогают одеваться и раздеваться слуги, но если надо, то мог обойтись и без них. Тем более что колет он застёгивать не стал, а шубу просто накинул на плечи: если убьют, то пусть убивают в ней, чтобы потом она никому не пригодилась. Цепь! Да, непременно. Тут генерал даже улыбнулся: пусть Малены убьют его, когда на нём будет наградная цепь Маленов.

Наконец генерал был готов. Он развернул стул к двери и сел на него: ну, где вы там, господа убийцы? Но барон не заметил, что пока он второпях одевался, крики и борьба за дверью затихли. Нет, шаги