Родина или Смерть - Василий Павлович Щепетнёв

Вид у кукурузы, действительно, был какой-то заморенный. Тружеников же не было вовсе, и лишь из зарослей одиноко выглядывала голова какого-то агрегата, верно, кукурузоуборочного комбайна. Агрегат, казалось, глядел с тоской нам вслед, словно динозавр, угодивший в ловушку. Зайку бросила хозяйка…

Видно, такая мысль пришла в голову и Эльдарчику, потому что он спросил:

— Это колхозная земля?

— Нет, это государственное хозяйство, сходное с вашими совхозами, — по-прежнему нейтрально ответила Панчита.

— Херсонец, — вдруг подала голос матушка Леокадия.

— Что? — отозвался Эльдарчик, — какой херсонец?

— Комбайн «Херсонец», тема моей дипломной работы.

— Вы инженер? — вежливо поинтересовался я.

— По первой специальности. Восемь лет в КБ. Потом решила, что долг инженера-конструктора перед страной исполнила, нужно уступить место талантливой молодежи, и поступила в АОН. Вы, Миша, коммунист? — вдруг спросила она. Вот она, сила дайкири.

— Я еще пригожусь комсомолу, — ответил я.

— Вы ведь в ЦеКа?

— Кандидат, — уточнил я.

В «Шевроле» повисло почтительное молчание. Ненадолго. Михаил Юрьевич опять вернул разговор на тропу мира:

— А этот комбайн, «Херсонец» — как он?

— В смысле?

— Хороший? Хорошо работает?

— В умелых руках — замечательно. На Кубани сейчас страда. Если работать без перерыва, круглосуточно, можно убрать двадцать-двадцать пять гектаров в сутки. На уборке хорошо зарабатывают, — сказала Леокадия Петровна не без гордости. Имеет право, в этих заработках и её заслуга есть.

Кукурузные заросли кончились, дальше шли чушь да дичь. Рука об руку, да. Словно и не Куба, а забытая деревня далекого прошлого, куда ссылали неблагонадежных студентов при Александре Третьем. Только вместо осин — пальмы.

— А давате-ка споём, — предложила вдруг Леокадия Петровна, и, не ожидая ответа, затянула «Ой, мороз, мороз».

Актуально, ничего не скажешь.

Голос у нее был как у чеховского Шамраева, но тут Михаил Юрьевич подхватил, Эльдарчик развил, и я, дабы не выделяться, принял посильное участие. Слегка, опять же чтобы не выделяться.

Получилось сносно, и, спустя самое короткое время пришла очередь песни о волжском богатыре Стеньке Разине. Стекла опущены, звуки беспрепятственно летят наружу, сразу слышно — руссо туристо! Если кто-то на Кубе ещё не знал, что мы приехали, теперь знает.

По счастью, мы подъехали к пункту назначения, деревушке Эль Пескадо, отмеченной на моем старом путеводителе, и сохранившейся до наших дней.

Деревушка премилая. Одно- и двухэтажные домики, некоторые очень даже неплохие, хотя и запущенные. Не экономный тяп-ляп, а прямо-таки виллы, в которых не стыдно жить адвокату, врачу или священнику из книг о довоенных буржуа. Но больше домиков скромных, а попадаются и прямо-таки хижины дяди Тома, наследие капиталистического прошлого. Людей на улочках в меру, не слишком много, но не сказать, чтобы совсем пустынно. Дети смотрели на нас, махали руками, а самые смелые перебегали дорогу прямо перед автомобилем — те, кто постарше, пионерского-возраста.

— В мае показали фильм об Испании, о тореадоре-коммунисте в Гражданскую войну, и с тех пор дети играют в корриду, заменяя быков автомобилями, — пояснила Панчита.

— Опасно и глупо, — заметила Леокадия Петровна.

Но мы ехали медленно, и никто не пострадал.

Метров через триста мы остановились у церкви.

— Церковь Святого Антония, восемнадцатый век, — представила храм Панчита.

Мы вышли из машины, подошли поближе, встали в тени.

— Она действующая? — спросила Леокадия Петровна.

— Здесь нет достаточного числа прихожан, чтобы содержать храм, священника, служек. Но два или три раза в году из Гаваны приезжают пастыри, совершают службы и всё такое.

— Значит, внутрь зайти нельзя?

— Если вам нужен священник, вы можете пойти в собор Святого Христофора, это недалеко от отеля. Да вот прямо завтра и сходите.

— Нет, я просто… — вдруг смутилась матушка Леокадия. Руссо туристо и религия — сочетание не самое безопасное. Можно поскользнуться, упасть, потерять сознание, очнулся — а ты уже в Москве. И никто не объяснит, как ты там оказался.

— Церковь Святого Антония была построена на деньги простых рыбаков Эль Пескадо, — продолжила рассказывать Панчита, — и для строительства они вызвали знаменитого архитектора Паскуале Петруччо из Испании. Откуда у простых рыбаков вдруг оказались деньги на столь дорогостоящую затею, до сих пор тайна, но существует предположение, что они отыскали пиратский клад. В семнадцатом веке здесь, на побережье, была настоящая пиратская вольница, и моряки под черным флагом грабили испанские суда, перевозившие из заокеанских владений в Гавану, а оттуда в метрополию сотни тонн драгоценных металлов ежегодно. Найденный клад мог привести к раздорам и погубить рыбаков, и они решили, что будет лучше построить храм. По другой версии сами рыбаки тоже грешили пиратством, а храм был своеобразной взяткой властям. Что истина, что вымысел, наука пока сказать не может, но и сегодня сотни мальчишек, и не только мальчишек, рыщут по побережью в поисках пиратских кладов.

— Интересно, — признался Эльдарчик. — А какие законы насчет кладов сегодня действуют? Вот если я случайно найду клад, смогу я взять его себе?

— Земля Кубы принадлежит государству, — разочаровала его Панчита. — И клады, спрятанные в этой земле, тоже принадлежат государству.

— Понятно… — разочарованно протянул Эльдарчик, словно клад уже лежал у его ног. — То тогда зачем сотни мальчишек его ищут, клад?

— Как зачем? Чтобы отдать государству!

— И часто находят?

— Клады? Клады здесь ищут со времен пирата Моргана. Каждый подозрительный холмик, каждую подозрительную ямку обшарили трижды. Американцы в сороковые и пятидесятые привозили аппаратуру для поисков кладов, так что если что и было, то давно найдено, увы.

— Получается, ищи не ищи, зряшный труд?

— Нет, не зряшный. Мальчишки несколько раз находили на берегу тайники врагов революции, контры по-советски.

— С оружием?

— И с оружием тоже, и с подрывной литературой.

Мы обошли церковь кругом. Памятник архитектуры, созданный трудом пролетариата. Я даже сделал несколько снимков.

Тем временем показались женщины, числом три, и при их виде юные тореадоры с улиц исчезли. Женщины шли неторопливо, нарочито не обращая на нас внимания, но видно было — чем ближе они подходят к нам, тем сильнее напрягаются, теряя естественность движения. Я это замечал на съемках нашего фильма, «Лунного Зверя»: пока массовка репетирует, или просто живет своей жизнью, всё хорошо, но стоит услышать «Мотор! Начали!» и треск хлопушки, как все деревенеют, и лица превращаются в маски. Здесь хлопушки не