Родина или Смерть - Василий Павлович Щепетнёв

— Народные дружинницы! — догадался Эльдарчик.

— Учительницы, — поправила Панчита. — Учителя следят за поведением учеников не только в школе, но и везде.

— Нашим учителям не помешало бы взять с них пример, — сказала матушка Леокадия.

— Скоро, — пообещал я. — Готовится постановление.

— Насчет учителей?

— Насчет пятилетки дисциплины и порядка, Леокадия Петровна. Не одним учителям нужно подтянуться, а всем нам. Кто не подтянется сам, того подтянут другие.

Известие заставило призадуматься, но не надолго. Солнце, близость океана, пальмы — всё это настраивало на праздничный лад. В этой стране даже тревога пахнет ромом и солью.

Мы то в автомобиле, то пешком осматривали поселок. Узнали, что в девятнадцатом веке жители занимались всем понемножку, а в двадцатом, после второй мировой войны, здесь были швейные мастерские, где шили одежду для курортников, которыми Куба кишмя кишела. После революции владельцы мастерских бежали, и трудящиеся сами стали хозяевами. Но из-за блокады курортная отрасль народного хозяйства переживает сложное время, к тому же неоткуда брать модные ткани, фурнитуру и запчасти с швейным машинам, поэтому мастерские пришлось закрыть… — рассказывала Панчита, и рассказывала так, что каждый из нас чувствовал себя ответственным за то, чтобы возродить швейную промышленность. Слова — они в ряде случаев эффективнее и кнута, и пряника. Мы смотрели на полуразрушенные строения, и каждый готов был отказаться от призовых. Одно лишь мешало — и я, и Эльдарчик от них уже отказались, еще перед турниром. А что, если провести всесоюзный коммунистический субботник, и все заработанные средства направить на помощь братской Кубе?

Опасная это наука — элоквенция, да.

А вот проход по улице докторов мне понравился. Улица коротенькая, всего в дюжину домов, но каких домов! В два, в три этажа, причудливой архитектуры «с излишествами» в виде балкончиков, башенок и горгулий. Здесь до революции жили доктора, то есть врачи и юристы. По одному доктору в доме! С семьёй, разумеется. В революцию большинство врачей уехали кто куда, большей частью в Соединенные Штаты. Остались только самые преданные, и медицину на острове пришлось создавать заново. Ничего, создали, и сейчас здравоохранение в стране — лучшее в западном полушарии. Так, по крайней мере, говорят. А говорят здесь много.

— А кто сейчас живет здесь? — спросил Эльдарчик.

— Трудящиеся, — ответила Панчита.

— А врачи? Те, кто остались и не уехали?

— Тоже живут в этих домах. Вместе с трудящимися. Врачам очень удобно, они могут оказывать помощь, не выходя из дому.

— А уж как больным удобно!

В конце улочки стояла уже ничем непримечательная хибарка, над дверью которой было выведено охрой: BODEGA

— Что за бодяга? — заинтересовался Эльдарчик.

— Ничего интересного, — Панчита хотела пройти мимо, но недооценила любознательность вчерашнего школьника, а нынешнего студента Тимирязевки. Эльдарчик толкнул дверь, неожиданно тяжелую для такого строения, и зашел внутрь.

Мы зашли за ним.

— Да это сельпо!

Эльдарчик был прав. Сельпо, как есть сельпо: справа продукты, слева — промтовары. И то, и другое изобилием не отличалось. Из продуктов был консервированный тунец, целая полка «Завтрака туриста» калининградского производства, неведомыми путями оказавшаяся здесь, леденцы «Дюшес», куриные яйца и развесные крупы, из промышленных товаров — дюжина электрических лампочек по пятнадцать ватт, стаканы, половники, блестящие калоши и запакованная мясорубка уральской работы. Примерно такой набор можно встретить и в деревеньке в полусотне вёрст от Чернозёмска.

Отличие было в том, что на отдельной полке, там, где в чернозёмском сельпо стояла водка, здесь стоял ром. Бутылки нарядные, яркие, как девушки в злачных кварталах Гаваны. Были бутылки обыкновенного размера, а были и мерзавчики, по пятьдесят и сто граммов, «с добрым утром!» и «в рабочий полдень». А еще были продавцы, числом два. Если в наших сельпо торговали исключительно женщины, то здесь оба мужчины, один юный, ровесник Эльдарчика, или около того, а второй — лет пятидесяти, его дядька, в смысле — наставник.

— Небогато, — сказал Эльдарчик. Был он среди нас самым любознательным, и на всё реагировал с откровенностью молодости, без деликатностей и политеса.

— Трудящиеся в первую очередь должны иметь то, что необходимо, а не то, что хочется, — отрезала Панчита.

— А во вторую? — не отставал Эльдарчик.

— Что — во вторую?

— Во вторую очередь могут ведь трудящиеся обуваться во что-нибудь, кроме калош?

— Вы много видели людей в калошах? — парировала Панчита, и выставила ногу. На ноге была симпатичная туфелька тридцать шестого размера, за такими в Москве моментально выстраивается очередь, если повезет увидеть.

— Но в магазине-то не купишь!

— Почему? Купишь. Только не залёживается хорошая обувь. Разбирают трудящиеся. Покупают, надевают и носят.

— А я вот слышал, — вмешался в разговор Михаил Юрьевич, снижая накал, — я слышал, что на Кубе товары первой необходимости очень дёшевы. Это верно?

— Совершенно верно, — с благодарностью откликнулась Панчита. — У нас нет голодных, нет раздетых. Каждый трудящийся, каждый гражданин нашей страны знает, что государство его не оставит с бедой один на один.

— Но ведь всё продается по карточкам? То есть по тарфетам? — никак не унимался Эльдарчик.

— Ленин — вы ведь изучаете Ленина? Ленин установил, что социализм — это учет и контроль. Тарфеты позволяют обеспечить равный доступ к необходимым продуктам, и никто не может нажиться на перепродаже. Но почему всё? Многое продаётся свободно. Например, ром.

У Эльдара загорелись глаза. Ром! Много рома! Йо-хо-хо, много-много рома! Бригантина поднимает паруса!

— Эльдарчик, нам пора идти дальше, — пресекла поползновение сына матушка Леокадия.

И мы вышли наружу. Небо, воздух, простор, свобода!

Но только Панчита заняла место пилота, как Эльдарчик выскочил наружу:

— Я, кажется, забыл… Сейчас, минуточку, — и он резво затрусил в магазин.

— Что он мог забыть? — удивилась Леокадия Петровна.

Мы с Кольцовым деликатно промолчали. Молчание — единственная валюта, которая не обесценивается.

Не через минуту, но через пять Эльдарчик вернулся. С виду таким, каким и убегал, руки свободны. Но улыбался весело, и двигался так, словно при нем было нечто ценное. Должно быть, ром. Пиджак на Эльдарчике сидел вольно, куплен на вырост, и если в карманах спрятан маленький мерзавчик, заметить невозможно. Они, маленькие мерзавчики, стоили ровно песо. Девяносто копеек по курсу, нам так меняли командировочные. Дорого выходит, сто граммов за рупь восемьдесят. Потому и дорого, что свободно продают, без карточек. Свобода всегда дорого стоит. Особенно