Родина или Смерть - Василий Павлович Щепетнёв

Покончив с завтраком, я спустился к дону Педро, доложиться, что здоров.

— Найдены источники, — сообщил он мне по секрету, как медик медику. — Работники кухни, пока двое.

— Носители?

— Носители.

Слово «носители» прозвучало так, будто речь шла не о людях, а о чемоданах без ручек. Впрочем, в общепите разница невелика.

Носитель — кошмар общепита во всех его проявлениях. Человек переболел брюшным тифом, иногда в стертой форме, сам того не подозревая, но, выздоровев клинически, то есть обретя видимое здоровье, продолжает носить — и рассеивать! — брюшнотифозные бациллы. Анализы далеко не всегда указывают на носителя, да и не напасешься этих анализов, и потому нет-нет, а кто-то кое-где у нас порой и заражает людей. Вот как Ларсена, значит, заразили. Состояние Ларсена стабильное, но навещать его нельзя, он помещен в бокс инфекционной больницы.

Я представил Ларсена в боксе: белые стены, белый свет, белые простыни. В такой белизне человек становится похож на собственную тень.

— Но остальных будут еще проверять, раз в десять дней, до трёх отрицательных анализов, — продолжил Педро.

— И поэтому ресторан — всё?

— В понедельник в ресторан придёт смена. Их тоже проверяют, и к понедельнику будут результаты анализов. А сегодня проведут заключительную дезинфекцию ресторана. Так что потерпеть осталось немного, — ободрил медик. И добавил, что новых случаев тифа в отеле нет, что, конечно, внушает оптимизм.

Оптимизм в Гаване — товар свободный, Его выдают маленькими порциями, но ежедневно и без карточек.

С внушенным оптимизмом я и спустился в холл. Оно, конечно, неделя не срок, брюшной тиф может проявиться и через две недели, и даже через два месяца, но всё-таки надежды на то, что пронесёт, растут. Не в смысле поноса пронесёт, а в смысле минует болезнь. Я шел по холлу и чувствовал себя человеком, который ждет второго звонка. Первый уже прозвенел где-то на кухне.

В холле было пусто. Нешахматные постояльцы почти все разъехались, а кто не разъехался, старался избегать лишних контактов. Шахматисты же рассредоточились по близлежащим ресторанам. Сегодня игровой день, и каждый готовился, как мог. За исключением тех, кто заранее побеспокоился договориться с соперником о результате. Сам я на ничью подписываюсь редко, но понять могу. Мало того, что играем даром, так еще и житейские проблемы — ресторан закрыт, тиф, колдовство.

Кстати, а как там дела с колдовством? Кто и зачем подложил матушке Леокадии обезглавленного петуха? Петух без головы — это не колдовство, это записка. Только я пока не знаю, кому она адресована. И будет ли продолжение.

Со стороны ресторана тянуло резким химическим духом, слышалось шипение, шум тяжелых предметов двигаемых по полу. Процесс дезинфекции в полном разгаре. И я решил покинуть отель. Прогуляться. Частный променад, только я и зонтик.

Прогноз прогнозом, но предчувствия дождя у меня не было. Я не живой барометр, нет, но всякое существо так или иначе предсказывает погоду. Как пели куплетисты моей октябрятской поры:

Будут дождь или морозы,

чтобы знать наверняка,

взяли в штат «Бюро прогнозов»

с ревматизмом старика!

Я не старик (повторяю себе вновь и вновь), но прежние раны дают знать и о приближении грозы, и дождя, и мороза, и снега. Они как старые друзья: иногда молчат, иногда напоминают о себе, но никогда не пропадают совсем. Долговременных прогнозов не даю, но на ближайшие часы точность гарантирована. Зачем зонтик? Для форсу, и потом, это крепкий зонтик с прочным стальным наконечником. Он тупой, наконечник, но и тупым можно при нужде наделать дел. Нас немного тренировали на курсах. Чуть-чуть, но и это лучше, чем ничего. Нет, я ничего не опасаюсь, тем более днём и в центре Гаваны, но с зонтиком надёжнее. Зонтик в Гаване — как нож в лесу. Его можно носить не от дождя, а от людей.

И вот иду я неспешно по улицам старого города, иду, любуюсь, запоминаю. Не специально запоминаю, а нечувствительно, что отложится, то отложится. Еще один книжный магазинчик, в полуподвале. В нем я не был, только приметил недавно. Самое время зайти.

Три каменные ступеньки, ведущие вниз. Прочная дверь прежних времен, когда я ее распахнул, звякнул бронзовый колокольчик. Звякнул так, будто предупреждал: здесь прошлое ещё не выветрилось.

Магазин внутри оказался больше, чем я ожидал. Высокие стеллажи, вмещающие множество книг. Отдельно — массивные шкафы, где за стеклом хранятся книги рангом повыше. Некоторые даже в кожаных переплетах. Я подумал, что некоторые переплеты помнят больше, чем авторы.

— Проходите, молодой человек. Что вас интересует?

Войдя с солнечной улицы, я не сразу разглядел в полумраке помещения человека, да и мудрено было разглядеть — это был негр, иссиня-чёрный, только редкие волосы белые. Седые. И росточка невысокого, полтора метра, не больше. Он стоял у кресла с высокой спинкой, стоявшем в углу магазина, и, казалось, в любой момент мог юркнуть за эту спинку, спрятаться.

— Меня интересует всё, — ответил я. — Но в первую очередь книги, по которым учатся студенты-медики.

— Вы — студент-медик?

— Уже нет. Но интересуюсь.

— У нас все студенты обеспечиваются литературой в университетских библиотеках. И в свободную продажу попадают считанные экземпляры, — он говорил как человек, который всю жизнь продает чужие слова и давно разучился верить своим.

— А мне считанные экземпляры и нужны.

— А именно? За годы учения студентам нужно множество книг.

— Для начала — основные книги по терапии и хирургии. Базис, так сказать.

— Должен предупредить, недёшево обойдётся. Студентам бесплатно, в библиотеках, а просто интересующиеся должны платить.

— Заплачу, — я сказал это так, будто у меня в кармане лежал весь золотой запас Кубы. На самом деле там было меньше, но уверенный тон иногда стоит дороже денег..

Книжник подошел к шкафу, отпер его маленьким ключиком, и достал две книги среднего формата.

— Терапия и хирургия. Главные учебники. Издание этого года.

Я взял обе книги. Раскрыл одну, раскрыл другую. Обе изданы в La Habana, Editorial Cientifico-Tecnica, 1980, так что да, этого года, новее не бывает.

— Возьму обе. Для знакомства.

Книжник назвал цену. Немалая цена, а для жителя Гаваны почти неукупная.

— А если в долларах?

— В долларах нельзя, только в песо.

Книги были новенькие, чистые, как совесть человека, который родился вчера.

— Жаль, — я