Чёрный ратник 7 - Макс Гато

Он оказался прав. Девять дней ушли на то, что обычно называют сборами, а на деле было мукой, овсом и людьми, которые притирались друг к другу.

Мирон поставил вторую печь на дворе за трактиром и жёг её с утра до ночи. Муку ему привозили из амбара мешками, две бабы с Серебово месили тесто по очереди, и к четвёртому дню весь двор пропах сухарями так, что орденские заходили к нему просто подышать. Луна постоянно контролировала расходы.

Кузнецовы ковали наконечники. Игнат взял заказ на шестьдесят, но сделал больше. Первуша отмечал прогресс на бересте, Демид молча носил железо, и из кузни не выходил никто из них с рассвета до темноты.

Хлопов написал расписку на корм для двадцати лошадей Сомова, принёс её в главный зал и положил перед бароном ровно посередине стола. Сомов прочитал, спросил, почему овёс считан по городской цене, а не по малоградской, получил в ответ, что в Озёрполе овса своего нет и он привозной, и подписал. Жеребцов, уезжая наутро, захватил с собой расписку и убрал в сумку. Больше он ничего не сказал.

На плацу было хуже.

Северяне встали на восточный край, орденские — на западный, и между ними лежала полоса земли, по которой ходили только мои бойцы. Сомовские конные держались у коновязи и на плац не выходили вовсе, потому что их дело было в седле.

Я собрал всех на четвёртый день, не по отрядам, а в одну толпу, и сказал то, что надо было сказать один раз и при всех.

— Коней в мёртвом лесу не будет. Труха там по колено, под трухой корни, и конь сломает ногу на первой версте. Лошади останутся в Храбровке, и дальше каждый идёт на своих двоих. Мешки несут все. Дозор стоят все. Котёл у нас один. И дело одно.

Сомов стоял впереди своих и слушал с тем же лицом, с каким слушал меня летом за столом в Малограде.

— Мои люди конные, барон, — сказал он. — Пешими они стоят половину.

— Значит, половину я и возьму в расчёт, — отозвался я.

Он посмотрел на своих.

— Мешки берёт каждый, — произнёс он, повернувшись к двадцати. — Кто считает, что это не его дело, скажет мне сейчас, и поедет домой вслед за Боголюбом Саввичем.

Но никто возражать не стал.

Северская за всё это время не произнесла ни слова и только на обратном пути с плаца, проходя мимо, заметила, что её люди мешки носят с детства и спрашивать их об этом не надо. Антон шёл за ней и смотрел в затылок орденским, и будущих соседей по строю он в них не видел.

Орденские Лунёва пришли из Вельчи на шестой день, двое, и оба оказались из тех, кого я видел летом с Савелием. Молчаливые Вороны, при двух копьях каждый. Лунёв поставил их на плац к четверым ратникам, и на этом у него сборы закончились.

А вот у Зарецкого они только начались.

Он забрал десятерых Клима на два дня и вывел их на выгон за конюшнями, подальше от плаца, и там поставил кругом, спиной к себе, щитами наружу. Я пришёл посмотреть к концу первого дня и застал его стоящим в середине круга с закрытыми глазами, а десять щитов вокруг стояли так плотно, что между ними не прошла бы и ладонь.

— Когда контур рвётся, — говорил он, не открывая глаз, — из него выходит всё, что в нём было. Этого вы наверняка не увидите. Вас толкнёт, как толкает телега на спуске, и каждый из вас захочет обернуться, потому что толкнуло сзади. Кто обернётся, уронит щит. Кто уронит щит, откроет меня. И все останемся там.

Силантий Бурый стоял в круге первым слева, со щитом, который на нём выглядел маленьким, и спросил, не оборачиваясь, что будет, если толкнёт сильнее, чем телега.

— Тогда вы упадёте все вместе, и это тоже хорошо, — ответил Зарецкий. — Главное — вместе и щитами наружу.

Раздалось несколько смешков.

Бессон ничего не спрашивал. Он стоял прямо напротив Силантия, держал щит на уровне плеча. Умело, как и положено.

На второй день Зарецкий толкнул их по-настоящему, слабой волной, и упали трое. На третий заход не упал никто.

Луна в эти дни ко мне не подходила. Она подошла один раз, вечером восьмого дня, положила на стол лист с цифрами и сказала, что поход стоит сорок два рубля, не считая того, что сгорит в лесу и чего она посчитать не может.

— Это всё, что дала соль, — сказала она. — До последней копейки.

— Значит, — ответил я, — нам нужно продать следующую партию.

Луна посмотрела во двор, где северяне обменивались ударами клинков. Северская впервые за всё время присоединилась к своим.

— Постараюсь, — решительно произнесла она.

Затем она забрала лист и ушла.

На седьмой день приехал Богдан из Храбровки.

Он вошёл в главный зал в доспехе без знаков, как ходил всегда, и попросил взять его. Он сказал это коротко и без объяснений, потому что объяснять ему было нечего: он Волк, на заставе сидят четверо мужиков, а в лесу нужны такие, как он.

— Нет, — ответил я. — Храбровка это дверь домой. И ты её держишь.

— Дверь, господин барон, нужна, когда есть кому в неё стучать, — отозвался он.

— Будет кому. Если я приведу назад половину, этой половине понадобится, чтобы дверь была открыта и за ней были крепкие клинки. Ты останешься. И если зарево изменится, пошлёшь гонца в Озёрполь, Олафу.

Богдан вздохнул, но не стал спорить. Он только посмотрел на меня, и в этом взгляде я прочёл, что он сделал бы на моём месте то же самое и что от этого ему не легче.

Вечером последнего дня я сидел на крыльце.

Шестьдесят один человек. Два мага, из которых один не выходил из деревни последнее время, а второй отрабатывал жизнь. И лекарь с лазаретными книгами.

Этого хватало на узел. Тридцать человек и четверо магов за рвом. Вот только вряд ли их осталось столько же, особенно после того, как мы вырезали их стоянку. Но шансы были. Если никто не побежит и если Зарецкий сломает контур раньше, чем ковенские маги сломают Зарецкого. На то, что за узлом, этого не хватало ни при каком счёте. Вот только в