Чёрный ратник 7 - Макс Гато

Я поднялся и направился к соседним избам. Там я заметил рыжие локоны. Ярослава чистила клинок.

Она делала это каждый вечер перед выходом. На лезвие уходило полчаса: масло, тряпка, оселок, снова масло. Рубаха на ней была расстёгнута у горла, рукава закатаны, и предплечья в свете лампы всё ещё были светлыми.

— Нас мало, — произнесла она, не отвлекаясь от клинка.

— Ты всегда считаешь, что мало, — усмехнулся я и сел рядом.

— Это же хорошо? — спросила она.

— Пожалуй.

Мы посидели немного под светом лампы. Ярослава закончила, отложила клинок и вытерла руки о тряпку.

— Ложись, — произнёс я. — Нам до Храбровки день, и я не хочу, чтобы ты уснула в седле.

— Кто бы говорил, — улыбнулась Ярослава.

Из Озёрполя мы вышли на десятый день, на рассвете, и у ворот стояли те, кто оставался.

Олаф стоял у левого столба, Клим у правого, и между ними — десять оставшихся клинков и новички, которых Клим вывел специально, чтобы они посмотрели, как уходят те, кем им предстоит стать. Луна стояла на крыльце большого дома, в стороне, и не спускалась. Агата из сруба не вышла, продолжая исследования.

Колонна прошла через ворота за четверть часа. Первыми Сомов со своими, в седле, потому что до Храбровки ещё можно было ехать. За ними северяне, потом орденские, мои десять, обоз с припасами, Афоня и маги. Мы с ближниками шли последними, и когда я оглянулся с дороги, Олаф всё ещё стоял у столба и не ушёл, пока хвост колонны не скрылся за поворотом.

До Храбровки шли день.

Прохор встретил нас у изгороди, и застава за месяц стала укреплённее: четыре двора, второй помост, рогатины на дороге и колья, вбитые наискось вдоль опушки. Богдан вышел из крайней избы, посмотрел на колонну и ничего не сказал, потому что всё, что он думал, он уже сказал мне в главном зале.

Я поднялся на помост с ним вдвоём.

На стене избы под помостом по-прежнему стояли угольные чёрточки, и теперь их было столько, что они шли в два ряда. Богдан провёл по последним пальцем.

— Третью ночь подряд над Пястовом свет, господин барон, — сказал он. — Раньше гас к полуночи, потом к третьему часу. Теперь не гаснет вовсе, только бледнеет под утро.

— А днём?

— Днём не видно. Но Прохор говорит, что лес стал тише. Птицы с опушки ушли ещё летом, а сейчас пропали и зайцы.

Я смотрел на восток. Зарево поднималось над грядой, пока ещё дневное, бледное, и держалось без толчков. Летом оно гасло толчками, и каждый толчок был слабее предыдущего.

— Кони остаются у тебя, — сказал я. — Все, кроме тех, которых я возьму для раненых. Если зарево изменится, отправляй гонца к Олафу. Если изменится сильно — второго.

— Сделаю, господин барон.

Лошадей сдавали два часа. Сомовские отдавали своих по одному, и каждый проверял, правильно ли заставский мужик берёт повод. Северяне привязали своих сами, не доверив никому. Северская последней подвела свою лошадь, белую, под стать плащу, передала Прохору, и Прохор взял повод так осторожно, что она усмехнулась.

— Она не кусается, — сказала она. — В отличие от меня.

Ночевали мы в Храбровке, и это была последняя ночь под крышей. В лес вошли на следующий день, когда солнце поднялось над грядой.

Опушка была такой же, какой я помнил её с лета, только серее: ельник стоял без иглы, стволы без коры, и труха под ногами проваливалась на полступни. За первые полверсты колонна растянулась вдвое, потому что те, кто не ходил здесь, не знали, куда ставить ногу, а те, кто ходил, не могли идти медленнее своего шага.

Я остановил всех на первой же плешине.

— Идём парами. Впереди тот, кто ходил, за ним тот, кто не ходил, и второй ставит ногу туда же, куда первый. Кто провалится — не кричит, его вытаскивает сосед. Кто отстанет на двадцать шагов — догоняет бегом.

Соловьёв ушёл вперёд с двумя северянами, которых дала Северская. Он выбрал их сам, посмотрев, как они ходят по тропе.

Матвей шёл в голове колонны с Сомовым, и это было моё решение: Сомову нужен был рядом человек, который видел Пястов, и Матвей видел его первым из нас.

Иван шёл в хвосте, с молотом через плечо, вместе с Афоней и обозом.

На третьей версте провалился первый — сомовский, молодой, с мешком за спиной. Труха ушла под ним по пояс, мешок потянул назад, и он не крикнул, как было велено, а только выдохнул со свистом и вцепился в корень. Силантий, шедший следом, схватил его за ворот одной рукой и вынул вместе с мешком, поставил на тропу и пошёл дальше, не сказав ни слова. Сомовский постоял, посмотрел Силантию в спину и пристроился за ним, и до вечера ставил ногу туда, куда ставил Силантий Бурый.

На четвёртой версте провалились ещё двое, оба северяне, и их вытащили свои.

К вечеру мы прошли пять вёрст. По летнему счёту это было мало, по нынешнему — столько, сколько можно было пройти большим отрядом. Ковенских мы не встретили, как и ловушек, хотя вперёд то и дело уходили небольшие группы разведчиков.

Ночевали у первого капища. Столбы стояли на месте, все четыре, и восьмёрки на них были залиты чёрным свежее, чем летом: кто-то подновил их за эти месяцы. Зарецкий обошёл столбы, не касаясь, и сказал, что они холодные и что мана через них не идёт, а проходит мимо, по земле, к востоку. Гнус положил ладонь на труху и подтвердил.

— Она тянется куда-то, — задумчиво проговорил он. — Не к столбам. Дальше.

Дозор я поставил парами, и в каждой паре был один из тех, кто ходил по лесу, и один из тех, кто нет. Северянин с орденским, сомовский с моим, и так по кругу, в двадцати шагах от костров, спиной друг к другу.

Северская это увидела и подошла ко мне, когда дозор уже разошёлся по местам.

— Это рискованно, — сказала она негромко. — Днём они не разговаривают.

— Ночью им не нужно разговаривать. Им нужно стоять спиной к спине и не спать.

Северская только усмехнулась и ушла к своим, не ответив, и я счёл это согласием. Но ночь прошла тихо.

Костры горели, лес вокруг не шевелился, и единственный звук, который