Чёрный ратник 7 - Макс Гато

— Получилось, — произнёс он.

— Я ему показал то, чего в этом лесу нет. Он пришёл посмотреть.

Я опустился на корточки и разгрёб кучу пепла. Под ней мои пальцы нащупали что-то мягкое. Я дёрнул на себя. На свет появилась чёрная, пробитая клинком шкура зверя.

Соловьёв только кашлянул.

— Возьми шкуру, — сказал я и бросил ему трофей.

Когда мы вернулись, колонна стояла, где я её оставил. Соловьёв бросил шкуру на труху перед северянами, и Антон присел над ней, перевернул концом копья и долго разглядывал щель на месте головы.

— Где Ждан? — спросил он наконец.

— Не знаю, — ответил я. — Но тварь его не съела.

Антон поднялся, вытер копьё о труху и ничего больше не спросил. Тварь не ела людей, она их уносила. А куда уносят в этом лесу живых людей, мы все уже знали.

Шли мы быстрее, чем вчера. Те, кто проваливался на первой версте, на второй уже держали шаг, и те, кто смотрел вверх на каждый ствол, к полудню перестали, потому что так шею можно свернуть и без тварей. Зарево над лесом к востоку в дневном свете не было видно, но Гнус шёл и всё время держал ладонь раскрытой у бедра. Зарецкий тоже смотрел дорогу.

Соловьёв вернулся с передового дозора в начале третьего часа и доложил, не дойдя до колонны десяти шагов.

— Впереди люди, Тим. Шестеро. Идут нам навстречу, по тропе, не прячутся. Оружия не видно. У двоих в руках горшки.

— Ковенские? — спросил я.

— Не знаю, кто они. Но идут они как-то… странно.

Я остановил колонну и вышел вперёд с ближниками и Гнусом.

Второе капище стояло на пригорке, где тропа выходила на широкую поляну, и четыре столба на нём были такими же, как на первом, с восьмёрками, залитыми свежим чёрным. У столбов стояли шесть фигур. Двое мужчин держали горшки, третий макал в горшок тряпку на палке и вёл по восьмёрке, медленно, по контуру, и остальные трое стояли рядом и ждали своей очереди. Одеты они были в простую одежду: один в рубахе, другой в накидке, третий вообще босой, по колено в трухе.

Они не повернули головы, когда мы вышли к капищу. Тот, что вёл тряпкой по восьмёрке, довёл линию до конца, выпрямился, передал палку следующему, и следующий начал ту же линию сначала.

— Я его знаю, — тихо проговорил Соловьёв рядом со мной. — Того, что босой. Он с Храбровки, Еремей.

Гнус подошёл к Еремею со спины и положил ладонь ему между лопаток. Еремей не обернулся. Гнус держал руку долго, потом убрал и вытер её об одежду.

— В нём ничего нет, господин барон, — произнёс он. — Ни ауры, ни того, что у простого человека вместо ауры. Его выжгли. Мана через него проходит, туда и обратно, и он от этого ходит. Если она перестанет идти, то всё.

— Он живой? — спросил я.

Гнус развёл руки в стороны.

— Он ходит и дышит. Больше я про него ничего точно сказать не могу.

Я отправил Соловьёва назад, и он вернулся с другими лидерами. Антон стоял в пяти шагах, и я видел, что его копьё уже опустилось наконечником вперёд.

— Их надо убить, барон, — сказал он. — Это не люди, и они идут от узла. Они расскажут о нас Ковену.

— Им нечем рассказывать, — ответил я. — Опусти копьё.

Он опустил, медленно, и я повернулся к Зарецкому, который смотрел на столбы, а не на людей.

— Они подновляют восьмёрки, — сказал Зарецкий. — Краска держит контур на столбе. Без краски столб холодный. Их пускают по тропе от капища к капищу, и они идут, пока в горшках есть краска, а потом возвращаются за новой. Это не разведка, а обслуга. Узел их не слышит и не видит их глазами.

— Значит, — сказал Антон, — когда столбы перестанут красить, Ковен узнает и об этом.

— Узнает, — согласился я. — Но к тому времени мы будем уже на пороге.

Я приказал связать всех шестерых и оставить их у капища, спиной к столбам, с мешком сухарей и с бурдюком. Они не сопротивлялись. Еремей дал связать себе руки, и когда его сажали на труху, сел, и смотрел перед собой, на тропу, по которой мы уходили, и ни разу не повернул головы в сторону.

Сомов догнал меня через сотню шагов.

— Вы оставили их умирать, — сказал он без упрёка.

— Если мы вернёмся этой тропой, заберём, — отозвался я.

Сомов кивнул и отстал. Я отчего-то знал, что на моём месте он не стал бы тратить на них даже верёвку.

Мы двигались дальше и дальше, в глубину Мёртвого леса. Несколько раз Зарецкий обезвреживал простенькие ловушки. А уже к вечеру в лесу перед нами раздался треск.

— Готовсь! — скомандовал я.

Мы находились на спуске в лощину, в хорошей позиции. Но на нас прямо через лес валили лоси.

Соловьёв не успел предупредить, потому что они шли не по тропе. Они шли сверху, с северного склона, через мёртвый ельник, который ломался под ними. До нас им было сотни две шагов.

— Поднять щиты! — приказал я.

Десятеро Клима сделали то, чему их учили последние дни. Круг встал вокруг Зарецкого и Гнуса раньше, чем я договорил, и Силантий Бурый оказался в нём первым слева, там же, где стоял на тренировках. Северяне встали стеной по своей привычке. Орденские Лунёва сошлись парами, копья вперёд. А сомовские, у которых не было привычки к пешему строю, рассыпались по склону, и это их и спасло, потому что лоси шли не на строй. Лоси шли вниз, по прямой, через всё, что стояло перед ними.

Их было пять. Когда-то это были лоси, но от зверей в них остался рост, ноги, и тёмная шерсть по хребту. Рогов не было. На месте рогов и на месте лба у каждого был костяной нарост шириной в щит, и неслись они, опустив эту плиту к земле. Мёртвые стволы деревьев перед ними ломались в щепу и хрустели.

Я использовал Тёмный шаг и ушёл влево, в ту сторону, куда первый лось не мог повернуть на ходу, и ударил клинком снизу вверх, под край плиты, туда, где она срасталась с черепом. Клинок, напитанный аурой, вошёл