Криминалист 15 - Алим Онербекович Тыналин

Он смотрел на меня, но ничего не сказал.

Двое других уже открывали мой чемодан. Перебирали рубашки, белье и носки. Один нашел в кармане запасной рубашки кассету. Из архива Министерства обороны.

Двадцать два кадра, книги поступлений, акт об уничтожении номер четырнадцать, подпись полковника Сантакруса. Отдал старшему. Тот повертел кассету и положил в карман.

Блокнот Локхарта взяли тоже. С копиркой авиабилета внутри.

Мою камеру открыли. Убедились что пустая.

Обыскали карманы пиджака на стуле. Старший взял квитанцию из сейфа гостиницы, лежавшую на столе, прочитал и сунул в карман.

Потом оглядел номер. Задержал взгляд на пустом углу у двери, где на коврике осталась собачья шерсть, черная и короткая.

Посмотрел на шерсть и на меня.

— Vámonos, — сказал он. Пошли.

Наручники надели в коридоре. Сзади, за спиной.

Металл холодный. Защелкнули туго, так, что заныли запястья.

Повели по лестнице. Не по служебной, а по главной. Мимо стойки портье.

Ансельмо стоял за стойкой и смотрел на меня не опуская глаз.

На улице холодно. Сорок пять градусов. Ночь. Улица Лондрес пустая, тент кафе сложен, стулья на столиках ножками вверх. Галерея с черепами в цветах вся темная.

У входа стоял фургон. Темно-синий «Додж», без надписей и мигалки, с затемненными окнами сзади.

На углу, у галереи, стоял серый «Фольксваген». Мотор работал, из выхлопной трубы шел пар, белый в свете фонаря.

Внутри сидели двое. Стекла запотели.

Меня подвели к фургону и открыли заднюю дверь. Внутри две деревянные скамейки вдоль бортов, железная решетка, отделяющая кабину.

Молодой, тот, что стоял у служебной двери, остановился рядом со мной. Посмотрел вверх, на окна третьего этажа. Потом на меня.

— ¿Y el perro? — спросил он. — А собака?

— Se fue solo, — сказал я. Ушел сам.

Молодой посмотрел на меня секунду, потом на старшего.

Старший махнул рукой. Не важно.

Меня втолкнули в фургон и посадили на скамейку. Двое сели напротив и захлопнули дверь. Мотор завелся.

Через маленькое заднее окно, я видел, как фургон отъезжает от «Женевы». Серый «Фольксваген» на углу включил фары, развернулся и поехал следом.

Через квартал отстал и ушел в сторону.

Мы ехали по ночному городу. Через Реформу и центр, мимо Сокало, огромной пустой площади с флагом посередине и собором, черным на фоне неба.

Дальше на восток. Улицы становились уже и темнее, дома ниже.

Обычно задержанных в Мехико сначала везут в изолятор. В камеры при Генеральной прокуратуре или при полиции округа.

Держат там двое суток, трое, пока прокурор решит их судьбу. Барраган рассказывал. Потом переводят дальше.

Фургон не повернул к прокуратуре. Он ехал на восток.

Меня везли прямо туда, без изолятора. Ночью.

Кто-то торопился. Очень торопился.

Через двадцать минут фургон остановился. Двери открыли. Меня вывели наружу.

Передо мной стояла стена. Высокая, футов тридцать. Серая, каменная, тяжелая, из грубо отесанных блоков.

Тянулась в обе стороны, направо и налево, в темноту, сколько хватало глаз. По верху стены, на равных промежутках, стояли будки часовых. В одной горел свет.

Посреди стены огромные ворота. Железные. Черные, клепаные, с острыми прутьями поверху.

Над воротами каменная арка. На арке, на камне, крупные высеченные буквы, с завитками, в стиле начала века. «Исправительная тюрьма Федерального округа». И ниже, мельче, год: «1900».

Это строил еще Порфирио Диас. Тюрьма, построенная по чертежу англичанина, считавшего, что заключенных надо держать в лучах, расходящихся от центральной башни, чтобы один надзиратель видел всех сразу.

Паноптикум. Самое современное исправительное учреждение двадцатого века. Построено семьдесят три года назад.

В Мехико ее называют иначе.

«Palacio Negro». Черный дворец.

Лекумберри.

В воротах открылась калитка. Узкая, низкая, в человеческий рост. Из нее вышел надзиратель в серой форме и с фонарем. Посветил мне в лицо.

Старший из DFS подал ему бумаги. Надзиратель прочитал при свете фонаря. Посмотрел на меня.

— Gringo, — сказал он. — Добро пожаловать.

И отступил в сторону, пропуская меня в калитку.

Калитка в воротах закрылась за моей спиной с таким звуком, будто захлопнули крышку сундука.

Лязг засова. Первого, затем второго. Скрежет ключа.

Я стоял в арке. Камень над головой, по сторонам, под ногами, истертый до блеска тысячами подошв.

Над головой висела лампочка в проволочной сетке. Вокруг нее кружились мотыльки, бились о сетку и падали на пол.

Надзиратель с фонарем пошел вперед. Двое из DFS шли за мной. Наручники за спиной резали запястья.

За аркой открылся двор. Длинный, узкий и вымощенный булыжником. По сторонам двухэтажные корпуса из того же серого камня, с узкими окнами под самой крышей.

В конце двора ворота поменьше. За ними второй двор и еще ворота. Каждые ворота надзиратели открывали ключом изнутри, пропускали нас и запирали снова. Я насчитал четверо ворот и восемь засовов.

Наконец я очутился в комнате для приема.

Низкий сводчатый потолок, стены, выкрашенные до половины темно-зеленой масляной краской, выше побеленные, в разводах сырости. Деревянная стойка, за ней конторка.

Там сидел человек в серой форме надзирателя, с расстегнутым воротом. Пожилой, толстый, с отвисшими щеками.

Перед ним лежала огромная книга в кожаном переплете, раскрытая посередине. Рядом стоял стакан с кофе и тарелка с недоеденной булкой.

Старший из DFS положил на конторку бумаги. Мой приказ о задержании и протокол обыска с моей надписью на полях.

Тихо сказал что-то толстому надзирателю. Толстый кивнул и посмотрел на меня.

Старший повернулся ко мне, глядя тяжело, устало и без злобы. Так смотрят на мебель, которую надо переставить с места на место.

— Buenas noches, señor Mitchell, — сказал он.

И ушел. Остальные ушли за ним. Дверь закрылась.

Я остался с толстым надзирателем и еще двумя молодыми, в серой форме и дубинками на поясе.

Наручники сняли. Запястья горели, на коже остались красные полосы.

Дальше все было, как в любой тюрьме мира, в любое время. Только медленнее, а тюремщики разговаривали на испанском.

Карманы вывернуть. Все на стойку.

Носовой платок, ручка, расческа и галстук, который я так и не завязал с пятницы. Перочинный нож «Кейс» с костяными накладками отобрали еще в «Женеве».

Часы, паспорт, удостоверение и бумажник остались на тумбочке в номере, их взяли люди DFS.

Ремень. Шнурки из ботинок. Толстый надзиратель медленно записывал в книгу каждую вещь, выводя буквы перьевой ручкой.

«Un cinturón de piel, color negro». Один ремень кожаный, черный. «Dos cordones de zapato». Два шнурка.

Теперь раздеться догола при всех. Молодой надзиратель проверил одежду, швы, подкладку пиджака и карманы брюк.

Потом проверил меня. Тщательно, грубо и без стеснения.