Криминалист 15 - Алим Онербекович Тыналин

Там висел календарь, такой же, как в архиве в Кампо-Милитар, только с другой девушкой. Тоже в бикини и на фоне моря. Реклама пива «Супериор».

Мне приказали одеться. Без ремня брюки сползли на бедра. Без шнурков ботинки хлопали по пяткам.

Отпечатки пальцев. Черная типографская краска на стеклянной пластине, резиновый валик.

Каждый палец сняли по очереди, перекатывая с одного края на другой. Десять прямоугольников на карточке. Потом ладони целиком.

Отмыть краску не дали, пальцы остались черными.

Фотография. Я встал напротив стены с делениями в сантиметрах.

Анфас. Профиль. Фотограф, сонный парень с камерой на штативе, нажимал на тросик спуска и зевал.

Ослепляющая аспышка магния. После нее перед глазами долго плавали зеленые пятна.

Толстый надзиратель выписал номер на квадратике картона и протянул мне. Шесть цифр. Я посмотрел и запомнил.

Здесь у меня теперь тоже номер вместо имени. Как у Четвертого.

— ¿Habla español? — спросил толстый. Говорите по-испански?

— Poco. Мало.

Толстый кивнул, будто так и думал. Сказал что-то молодому, тот засмеялся. Толстый закрыл книгу.

— Crujía I, — сказал он.

Крухия. Здесь так называют корпуса, расходящиеся лучами от центральной башни. Каждая крухия обозначена буквой.

В крухиях «М» и «С» держали студентов шестьдесят восьмого года, вожаков, после Тлателолко. Иностранцев обычно сажают в «Н». Там есть американцы, контрабандисты травки, у них могут быть радиоприемники и электрические плитки, если есть деньги.

Меня определили не в крухию «Н» а в «И».

Молодой надзиратель повел меня по коридору. Длинному, сводчатому, с решетками через каждые тридцать футов. Он отпирал каждую решетку, пропускал меня и снова запирал.

Коридор кончился и я очутился в центре паноптикума.

Огромное круглое пространство под стеклянным куполом. Сквозь грязное стекло видно небо с редкими звездами.

Посередине железная, многоярусная башня с площадками и решетчатыми лестницами, футов шестьдесят высотой. На верхней площадке горел прожектор.

Луч медленно поворачивался, скользил по стенам, решеткам и полу.

От башни во все стороны, как спицы от ступицы колеса, расходились корпуса. Длинные, двухэтажные, с галереями вдоль камер.

Каждый вход перекрыт решеткой высотой в два этажа. Над каждой решеткой буква на железной табличке.

Сорок лет назад кто-то придумал, что заключенные должны всегда чувствовать на себе взгляд, днем и ночью. Один надзиратель на башне должен видеть всех.

Чтобы каждый знал заключенный знал что за ним смотрят. Даже если на самом деле никто не смотрит.

Луч прожектора скользнул по мне, остановился на секунду и отправился дальше.

Решетка с буквой «I» открылась. Надзиратель провел меня внутрь, по галерее первого этажа.

Двери камер стальные, с маленькими окошками на уровне глаз и задвижками снаружи.

Из-за дверей доносились звуки. Храп. Кашель. Где-то плакал ребенок.

Ребенок? Я не ослышался. В другом месте тихо играло радио, мексиканская песня. Где-то разговаривали шепотом. Пахло потом, мочой, табаком и дымом. Сладким, травянистым дымом марихуаны.

Камера номер семнадцать. Надзиратель отпер дверь ключом и толкнул меня внутрь.

Дверь захлопнулась. Лязгнул засов.

Сначала вокруг было темно.

Но вскоре глаза привыкли. Под потолком маленькое зарешеченное окно, в фут шириной.

Сквозь него падал свет прожектора, когда луч проходил мимо, раз в минуту. Секундная полоса белого света, и снова темнота.

В этом свете я увидел камеру. Каменный мешок, размером десять футов на восемь.

Рассчитан на двоих узников. Каменный пол. Две железные койки у стен, одна над другой. Ведро в углу, накрытое крышкой, над ним кран.

И люди.

Они лежали везде. На обеих койках, по двое сразу. На полу, соломенных циновках, плотно, бок о бок, как сардины в банке.

Шесть человек или семь. В темноте я не мог сосчитать.

Свет прожектора снова прошел по камере. Я увидел что все смотрят на меня.

Никто не сказал ни слова.

Я стоял у двери. На свободном кусочке пола размером с мою ступню, у самого ведра.

Прошла минута.

С нижней койки поднялся человек. Сел, свесив ноги.

Я разглядел его в полосе света. Пожилой, лет шестидесяти, лысый, с седыми усами, свисающими по углам рта. Широкий, тяжелый, в грязной майке.

Руки толстые, покрытые синими татуировками от плеч до запястий. Святые, кресты, Девы Марии, женщина с розой в зубах и череп.

Он спокойно и оценивающе смотрел на меня…

— Gringo, — сказал он.

То же слово, каким встретил меня надзиратель в воротах.

— Sí, — сказал я.

— ¿Qué hiciste? Что ты сделал?

Я подумал, как ответить. Мой испанский не годился для долгих объяснений.

— Pistola. — Я сделал паузу. — Pero no es mía. Но она не моя.

Кто-то на полу засмеялся. Тихо и сипло. Лысый ничуть не изменился в лице.

— Aquí ninguna pistola es de nadie, — сказал он медленно, чтобы я понял. Здесь у всех никому не принадлежащие пистолеты. Потом добавил по-английски с тяжелым акцентом, но понятно: — Здесь все невиновны, гринго. Все. Спроси любого.

Он показал на пол у ведра. Туда, где я стоял.

— Твое место.

Потом лег обратно на койку и отвернулся к стене.

Я оттолкнул лежавших на полу и сел рядом. На каменный пол. Спиной к двери.

Ведро воняло даже издали. Крышка не закрывала его плотно. Из-под крышки тянуло так, что слезились глаза.

Рядом на циновке лежал человек. Ко мне спиной. Прожектор осветил его, я увидел его затылок.

Светлые волосы, коротко стриженные, отросшие. Широкую спину в серой арестантской рубахе, плечо с татуировкой. Не мексиканская, синий якорь с лентой. Надпись на ленте, полустертая, «USMC».

Морская пехота Соединенных Штатов.

Он лежал не шевелясь, но дышал неровно, явно не спал.

Я тоже не спал. Ночь в Лекумберри длинная.

В два часа надзиратель прошел по галерее, стуча дубинкой по каждой двери. Перекличка.

Каждый должен был крикнуть свой номер. Я крикнул шесть цифр по-испански, запинаясь. Кто-то в камере засмеялся.

В три часа где-то в соседней крухии закричал человек. Орал долго и страшно, на одной ноте. Наконец крик оборвался.

Настала тишина. Никто в камере не пошевелился.

В четыре часа по полу пробежала крыса. Большая, с толстым хвостом. Нахально перескочила через мою ногу а я даже не дернулся.

В пять утра заплакал ребенок. Тот же голос, что и недавно где-то в конце галереи. Его успокоил тихий женский голос, напевая колыбельную.

Позже мне объяснили что в Лекумберри жены иногда живут с мужьями в камерах, даже с детьми. Если есть деньги заплатить надзирателям. Здесь все можно, если есть деньги.

На рассвете, когда в окошке под потолком посерело, светловолосый на циновке рядом со мной