Божьим промыслом. Засовы и решётки - Борис Вячеславович Конофальский

И вот теперь, когда кое-что прояснилось… Да, наверное, ему бы показалось.

«И попробуй теперь докажи герцогу, что я ничего не знал о свадьбе „сестры“ с Цумерингом».

— И ведь это ещё не всё, — невозмутимо произносит министр. Теперь он протягивает к печке обе свои ладони.

— Что же ещё? — мрачно спрашивает генерал.

— Ваш Эшбахт и ваш Шмитцен…

— Что Эшбахт и Шмитцен? — не понимает Волков.

— Вы уже их господин, а ежели к ним добавить ещё землю Лейдениц, то собирается полный старинный титул Шмитценген.

— Шмитценген… — узник по-прежнему не понимает, о чём идёт речь.

— Да, Шмитценген… Графство Шмитценген, — поясняет гость и повторяет многозначительно: — Графство. А ведь известно, что любой дворянин мечтает к своему гербу добавить графскую корону. Даже я о том мечтаю. Да… мечтаю… — он на секунду задумывается, но тут же возвращается к их разговору: — А всё дело в том, друг мой, что графство Шмитценген всегда принадлежало гербу Фринланд. То есть едва вы соберёте весь титул Шмитценген и провозгласите себя графом этой земли, вы, по всем извечным правам, станете вассалом герцогства Фринланд, вместе со всеми, со всеми вашими землями. Вместе с южной жемчужиной уже нашей земли Эшбахтом. Теперь всё это похоже на измену, как вы полагаете?

У Волкова по спине побежали мурашки. Нет, он не был человеком слабым и трусливым, но сейчас, когда фон Виттернауф обрисовал ему сложившуюся ситуацию, ему в самом деле стало не по себе. И перед ним вдруг отчётливо замаячила плаха. Да. Именно плаха, так как за измену никакого иного наказания быть не могло. А министр ещё и усугублял его ощущения:

— Граф Вильбург уверяет нашего сеньора, что Шмитцен — это только аванс, что после свадьбы курфюрст Ланна дарует вам и Лейдениц. Он же подтвердит ваши притязания на титул графа, после чего вы произнесёте ему оммаж. Вот и всё, вы — граф фон Шмитценген, вассал Августа Вильгельма Руперталя графа фон Филленбурга, герцога Фринланда и курфюрста Ланна и Фринланда, а уже только потом барон фон Рабенбург, вассал Карла Оттона фон Малена, принца Ребенрее.

Теперь, после объяснений визитёра, всё становилось действительно похоже на измену.

— А в довершение ко всему, вы… не перестаю удивляться вашим талантам… ещё выстроили у себя в Эшбахте удивительный замок. Люди знающие говорят, что это самый современный замок, что они видели… Что взять его будет стоить больших усилий и времени, — тут Виттернауф развёл руками. — Сами понимаете, всё складывается одно к одному. Вы выходите из-под суверенитета нашего сеньора, любое необдуманное его слово в причину обернуть можно. И вы просто садитесь в свой прекрасный замок. А вас к тому же поддержат все соседи: и с людьми из Фринланда вы ладите, и с горцами в родственниках, и сам курфюрст Ланна вам не чужой уже человек, и в Малене у вас сторонники имеются. Замок же у вас наикрепчайший, люди отборные, одни ветераны, пушки, да и сами вы человек опыта неимоверного — вот и поди ещё повоюй с вами, попробуй. Такая война будет на годы, на истощение. Бесконечная незаживающая рана, что вытягивает силы. Думаете, герцогу это всё нужно? Думаете, у него иных забот нет?

Подобное никому было не надобно. И забот у Его Высочества было полно и без мятежного вассала. Действительно, лучше будет такую беду не выращивать, а решить её, пока она мала. На плахе, одним взмахом меча.

— А ещё… — неожиданно вспомнил министр, — на кой чёрт вы заигрывали с молодым принцем? Нашли себе друга. Думаете, это была хорошая политика на будущее? Уже от вашей дружбы с наследником у его батюшки оскомина случалась. Ведь никто не знает, что вы там нашёптываете юнцу. И ненавистники ваши на эту дружбу всё время герцогу указывали. Говорили, что дружите вы против него. А наследник из-за вас теперь с принцем повздорил.

«Господи, как всё нехорошо-то складывается!».

Волков до сих пор не понимал, что происходит, полагал, что обер-прокурору, епископу Вильбурга, поганой своре голодных и злых Маленов по большому счёту предъявить ему нечего, нечего… Все эти розыски прошлого Брунхильды, все эти убитые и разорённые им далёкие родственники герцога того волновали мало. Но то, что разъяснил ему сейчас министр… Нет, нет, это уже были не пустяки, от которых можно отмахнуться или отшутиться. Здесь шла игра большая, игра древних фамилий, которая длилась уже века. А он, полагая себя мудрым, хитрым и изворотливым, решил в той игре поучаствовать. Впрочем, ничего он не решал, теперь-то ему стало ясно, что решали за него другие, просто двигали его, как пешку, от поля к полю, шаг за шагом, ведя свою сложную игру. А что может знать пешка? Что пешка может видеть, кроме трех полей перед собой? Вот так и он до сих пор ничего не видел. И лишь теперь, стоя под ударом множества крупных фигур, пешка лишь начала что-то понимать в этой игре. Вот только не поздно ли? Теперь ему нужно было выбираться из этой ситуации. Но как? Как? Кто ему должен был помочь? Кто ему мог помочь? Агнес? Да, но ей в Вильбурге лучше не показываться, не дай Бог кто-то узнает, что приехала «племянница» изменника, не дай Бог жирный поп Вильбурга что-то знает про неё, её схватит инквизиция… И тогда к его измене прибавится ещё и колдовство. Нет, нет… Пусть «племянница» сидит в Ланне. Брунхильда? Да, она может; до сих пор она на письма герцога не отвечала, теперь её нужно склонить к тому. Волков всё ещё не верил, что «сестрица»-графиня хочет выйти за Цумеринга замуж, уж больно она была ласкова с генералом, больно покорна в последние их встречи, уж больно искренне хотела вернуться в Мален, по сути сбежать от жениха.

«Вернуться в Мален. Встретиться с герцогом. Да, Брунхильда может влиять на мужчин. Может быть, меня отсюда и не выпустят, но от плахи она бы меня уберегла. Хоть на какое-то время. Но как ей передать письмо? Через Гёльдера узнает обер-прокурор, а через него сумасшедшие Малены, они могут помешать, даже убить графиню. Нужно просить министра, чтобы вынес отсюда письмо. А заодно