Божьим промыслом. Засовы и решётки - Борис Вячеславович Конофальский

«Эх… Знать бы про такое. Ни за что не поехал бы в Вильбург! И главное, Агнес ни о чём не ведала!».

Он был уверен, что знай «племянница» про намечающуюся свадьбу, она непременно ему бы сообщила о том. А вот красавица-графиня… Судя по её поведению, она всё знала. Может, и не хотела Брунхильда выходить за Цумеринга, даже хотела уехать от того в Мален, но то, что речь о свадьбе с нею вели, — несомненно!

«Глупая курица! Ластилась и целовалась вместо того, чтобы всё мне рассказать».

Ему становилось печально от этих мыслей. Все его планы теперь шли прахом. Банк! Решатся ли все те люди, что собирались с ним учредить предприятие, продолжить дело, даже если он выберется из этакой передряги? А дорога от перевала к реке? А замок обставить мебелью и обжить? Тут он усмехнулся усмешкою горькой:

«Представляю, как всполошатся мои кредиторы в Малене. Побегут к юристам, чтобы взыскивать долги».

А у него в Эшбахте было что взять. Там один кусок жирнее другого.

Пока доел обед, ему уже принесли ужин. Барон поднимает глаза, а в маленьком окошке под чёрным сводом потолка уже темно. Вечер пришёл. Он опять заставил Тришеля отпить его пива, съесть кусок хлеба и ложку бобов с говядиной. Попросил у Гёльдера дров, так как все принесённые ранее уже пожёг, просил ещё одну лампу, уж больно темно было в его подвале. Ужин он сразу есть не стал, а вместе с медным подносом поставил на ещё горячую печь, чтобы не остывал. Уселся за стол так, чтобы ноги находились ближе к печи, и стал читать записки Саллюстия о заговоре Катилины, как вдруг ему показалось, что где-то там, за дверью, говорит женщина. Высокий женский голос выделялся из всех грубых голосов мужчин-стражников, что говорили за дверью до того. Барон даже развернулся к двери, чтобы лучше его слышать. И услышал…

Нет, он не ошибся, то был именно женский голос, голос знакомый.

Лязгнул засов, потом кто-то провернул ключ в двери, и та наконец раскрылась; на пороге чётким контуром на фоне лампы появился женский силуэт, и женщина произнесла:

— Барон, к вам можно?

Амалия, Амалия Цельвиг. Новой её фамилии, которую она взяла после замужества, он, убей Бог, вспомнить сейчас не смог бы. Конечно, это была она. Его глаза и уши при дворе, его сладкая и умелая любовница.

Волков встал и пошёл ей навстречу:

— Амалия! Конечно можно!

О Господи! Как же она чудесно пахла; здесь, в этой холодной сырости и гнили, эта прекрасная жена благоухала летом и цветами. Но женщина была в одном лёгком платье, и подойдя к ней, прежде чем поцеловать ей руку, Волков накинул ей на плечи свою шубу.

— О вас все только и говорят, — по своему обыкновению затараторила она, — о вас и вчерашних драках.

Он хотел усадить её на стул, но женщина скинула туфли и залезла на кровать, на перину, сверху. И прежде чем успела начать говорить, генерал спросил у неё:

— Как вам удалось ко мне пробраться? Ко мне пускают людей только с соизволения принца.

И тут она ему улыбнулась обворожительно и с некоторым высокомерием, а потом сказала тихо:

— Или с соизволения самого принца, или… с моего! — и после засмеялась задорно, и тут же притянула к себе генерала и поцеловала его поросшую щетиной щёку.

Волков опять оказался в облаке её запаха, её райского благоухания, он уже хотел просунуть руку под её юбки, но остановил себя: ему нужно было знать, как она сюда проникла:

— Нет, прошу вас, объясните мне!

— Ой, тут секрет не так уж и велик, — отвечала ему проказница со смехом. — Этот Гёльдер только кичится, что он близок к герцогу, что он его доверенное лицо, на самом деле он беден, у него пятеро детей и чахоточная жена, на лекарства для которой он тратит все деньги, а дамы его интересуют, вот только он дам не очень… Ну, вы же его видели, кому нужен такой кислый любовник, тем более без денег… Но он частенько захаживал к Софии Браун, что работает при кухне герцога, — тут Амалия делает ремарку: — а всем во дворце известно, что Софи слаба перед мужчинами и перед подарочками, — так он к ней давно уже был неравнодушен. Любит, видно, пышных дам — оно и понятно, его жена совсем иссушена болезнью. Но Софи ему не давала, он ей был немил. Ну так я с нею договаривалась, чтобы она была к Гёльдеру снисходительна… Вам, барон, правда, придётся дать мне два талера, чтобы я с нею расплатилась… — она оборачивается на поднос с едой. — А вино у вас есть? Пить хочу, согреться хочу…

— Конечно, — сразу соглашается генерал. А сам думает о том, что там, где не получить надобного серебром, женщина может получить лишь за свою минутную благосклонность. Волков выливает ей всё оставшееся вино из графина, Амалия тут же выпивает весь стакан до капли.

— Я ещё вчера хотела к вам прийти, — продолжала тараторить милая госпожа, отдавая ему стакан, — но пока договаривалась с Софией, пока то да сё, пока мы пришли к вам, уже ночь, и там на лестнице уже были господа в масках, они велели нам уйти. Они были пьяны, а едва мы спустились на этаж ниже, как началась битва… О, что это было, крики, крики!.. Удары, звон шпаг! Святая дева Мария, мы так перепугались, стояли слушали, ни живы ни мертвы, а потом какая-то дева, кажется, это была Гертруда фон Дицен, как начала кричать: Доктора! Доктора! Потом мы видели, как одного человека несут, несут по лестнице вниз, а все ступени за ним в каплях крови. Там уже и стража побежала… И начальник караула прибежал… Все стали тех господ искать… — Волков слушал её молча, а женщина тут и говорит ему, поправляя его шубу на своих плечах: — Барон, если вы меня возжелаете, так пожалуйста, только я раздеваться не буду, тут у вас так дует. Или хотите, чтобы я разделась? — она оглядывается, и ей тут явно некомфортно. — Так у вас тут темно, мне кажется, здесь есть крысы.

Конечно, он бы предпочёл, чтобы она разделась, но какой в