Родина или Смерть - Василий Павлович Щепетнёв

— Завтра их может не быть.

— Серьёзно? Возьмут за такие деньги?

— Кому нужно — возьмёт.

— Если человеку настолько нужно, что он готов выложить сто двадцать песо — грех перебивать покупку. Мне-то так… освежить память. Куплю в Париже. Или в Москве.

Тут колокольчик снова звякнул. Я оглянулся.

В магазин вошла Панчита.

— Капитан, а вот и я! Мы сегодня всё сделали быстро, и я поехала в отель. Мне сказали, что вы недавно вышли, и вот я здесь.

— Как же нашли?

— Дедукция. Я заметила, как вы смотрели в сторону магазина, когда мы вчера проезжали мимо.

— Да, логично.

Панчита показала на книги:

— Покупаете?

— Хотел. Но увы, сто двадцать песо — это больше, чем у меня при себе есть.

— Сто двадцать песо? — она взяла в руки «Хирургию», открыла, полистала.

— Я… Сеньор ослышался. Я сказал «двадцать песо»… то есть двенадцать песо, — книжник из чёрного стал серым.

— Компанеро капитан ослышался? Правда?

— Или я оговорился…

— В недобрый час подвел тебя язык, старик. Нам поступали кое-какие сигналы, а теперь, когда попался с поличным, хотел обмануть русского компанеро…

Негр упал на колени:

— Попутал! Дьявол попутал! Я думал, это американец! Разве вы похожи на русского? — обратился он ко мне. — У вас всё другое — и лицо, и одежда, и говорите с американским акцентом. Я и подумал — не обеднеет, у них в Штатах медицинские книги ещё дороже, я знаю.

Панчита поглядела на меня так, как смотрит хозяйка на телёнка перед тем, как вести на базар: хорош ли, пригож, дадут ли за него настоящую цену. Поглядела и решила — дадут.

— А деньги я не себе хотел, нет, я бы их в фонд Революции отдал, компанеро капитан, — но капитаном он назвал не меня, а Панчиту.

— Тамбовский волк тебе компанеро. Революции не нужны грязные деньги.

— Да я… Да я половину заработка буду переводить в фонд. Целый год буду, слово Сократеса!

— Посмотрим… Капитан, книги берём?

— Берём, — ответил я Панчите. Достал бумажник.

— Двенадцать песо?

— Точно так, двенадцать, — ответил книжник.

И в самом деле, сзади на обложке была выдавлена цена, по шесть песо и «Хирургия», и «Терапия». Совсем как в Союзе, только у нас всё же подешевле.

Я отсчитал, купюры, десятку и две по песо. Книжник шустро обернул книги манильской бумагой, перевязал шпагатом и с поклоном вручил. Совсем как в дореволюционные времена. Вспомнился продавец на Куршской Косе. Словно идут в продавцы люди из прежнего времени. Или это книги так влияют?

Мы вышли наружу. Солнце ударило в глаза, Гавана снова стала Гаваной — шумной, яркой, живой.

— Ну что, капитан Чижик, раз уж Сократес меня раскрыл, перейдем на «ты»?

— Перейдем, капитан Круз.

— Ты давно догадался, что я не сержант?

— Что тут догадываться, с университетским образованием в сержантах не служат.

— Бывает, что и служат, — усмехнулась Панчита, и заняла водительское место.

Дорога короткая, всего ничего, но на пути встретились три поста. Они не спрашивали документы, они спрашивали взглядом: свой или не свой? Большинство машин заворачивали, нас пропустили без разговоров.

Видно было, что с утра постарались. Улицы чистые, а плакаты и транспаранты обновили. Лозунги и портреты прежние, «Родина или Смерть!», и Фидель, но новые — краски сочные, не выгоревшие.

— Будет Фидель? — спросил я Панчиту.

— Всё может случиться, — ответила она.

Внутри слегка пахло хлорамином и цветочными ароматами. Сразу чувствуется, уборку провели на совесть.

Панчита довела меня до комнаты отдыха — или накопителя, как мы, шахматисты, называем помещение, в котором собираемся перед туром. И во время тура. И после тура. Довела, сдала с рук на руки служителям, их здесь двое, присматривают за порядком, и отправилась в зрительный зал. По боевому расписанию её место там.

В накопителе лишь я и оба кубинца. Остальных везет автобус, и привозит точно в четырнадцать сорок. А сейчас четырнадцать тридцать, до начала игры полчаса.

В накопителе хорошо. Температура градусов двадцать пять, не больше. Мягкие кресла, столики с кубинской прессой, в углу кабинетный рояль, на стенах картины кубинских живописцев из жизни трудового народа. Для нас — прохладительные напитки, апельсины в вазах, а голоден — закажи у буфетчика бутерброд с тунцом, с огурцом, с арахисовым маслом и даже с маслом сливочным, бери — не хочу! Можно и не прохладительные напитки, а горячительные, бармен безотказно нальет и пятьдесят граммов «Баккарди», и сто пятьдесят, всё за счет заведения. Пятьдесят — перед игрой, сто пятьдесят — после. Это тут традицию возрождают, помнят матчи Чигорина со Стейницем, помнят, и делают выводы.

Но никто не пьет «до». Нынешние шахматисты выбирают кофе. Кофе — напиток реалистов. Он бодрит, но не обещает ничего. Ром обещает всё, а потом забирает вполовину того, что было. И потому сегодня играют аккуратно, точно, без риска, и к тридцатому ходу соглашаются на ничью в равной позиции. Не всегда, но очень часто. А зрителям скучно. Зритель хочет увидеть «мельницу», «эполетный мат» или жертву ферзя. Открытую рискованную игру, на которую горазд был мой великий тёзка, Михаил Чигорин.

И я решил сыграть сегодня по-чигорински. Противник мой, Золтан, натура задиристая, и если почувствует вызов, будет сражаться по-венгерски, самозабвенно. Ну, пусть почувствует.

Я уселся в кресло, и задремал. Выработал привычку — дремать всегда, дремать везде, когда есть возможность и желания. А в дрёме — думать. О чём угодно. Искать ответы на всякие вопросы. Дрёма — это единственное место, где я еще могу позволить побыть честным с самим собой.

Но долго дремать не пришлось. Вошел главный арбитр турнира, сеньор Моралес, и объявил, что начало тура немного задерживается. Причину не сказал. Собравшиеся к тому времени участники переглянулись и перемигнулись. Сегодня будут ничьи не на тридцатом ходу, а раньше.

Я оставался в кресле. Аккумулировал энергию. Игра в атаке требует много ментальных киловатт-часов, не меньше, чем марафон — калорий. Сколько длится марафонский бег? На хорошем уровне два с половиной часа, не больше. А шахматная партия — все пять, если играть всерьез. А частенько продолжается и на следующий день.

К половине четвертого сеньор Моралес сказал, что осталось ждать совсем немного. Но как-то неуверенно сказал. Чувствуется, сам не знает.

А я уже зарядился. Аккумуляторы — под