Божьим промыслом. Засовы и решётки - Борис Вячеславович Конофальский

следующий день барон только и делал, что ждал. Сначала ждал, когда к нему явятся от обер-прокурора его люди или когда его позовут на допрос. Но до обеда так никто к нему и не явился. Потом он стал ждать Амалию. А вот она пришла. Но уже ближе к ночи, и с докладом о проделанной работе. А заодно рассказала ему о судьбе Биккеля и фон Готта. Тело Биккеля офицер стражи уже выдал Гюнтеру, и тот отправил его в ближайший храм на отпевание, ещё толковый слуга выкупил для усопшего место на кладбище. Также собирался отписать его родственникам письмо, чтобы известить тех о несчастии. А вот тело фон Готта он от официальных лиц не получил. Те не знали, что со вторым оруженосцем опального генерала. Во дворце тела не нашли. Ещё Амалия Цельвиг рассказала, что и для миньонов герцога та схватка не была лёгкой, фон Люденкампф, Бойслер были поранены, а вот Ренкиль, один из самых задиристых людей из банды Вальдера, был ранен тяжко в лицо, а ещё в пах.

«Почерк фон Готта!».

Также Амалия рассказала, что эта стычка не прошла для Вальдера безнаказанно; как потом выяснилось, герцог не одобрил подобных выходок в своём доме, он разозлился и Вальдеру и его ближайшему дружку фон Люденкампфу отказал от дома. Их выгнали из дворца, несмотря на то что Люденкампф был изранен и в бинтах.

«Герцог делает вид, что это убийство моих людей не его рук дело?».

Впрочем, этих придворных негодяев, вечно ищущих серебра и злых от безденежья, мог нанять кто угодно: хоть граф Вильбург, в отместку за убийство своего подручного, хоть подлецы Малены или мерзкий епископ, чтобы уязвить узника, показать ему его бессилие.

В общем, сидя в подвале, вызнать, кто это всё устроил, у него не было никакой возможности.

Но тела фон Готта не нашли, а значит… Барон, молча слушая свою сердечную подругу, поглаживая её колени, вздыхал и про себя просил Господа, чтобы фон Готт остался жив.

Потом они пили оставшееся с обеда вино из единственного стакана, и Амелия продолжала рассказывать ему о выполненных делах, что её муж Пауль Ландерс (ах вот как её нынешняя фамилия) с радостью взялся за предложенное поручение, он отпросился на несколько дней со службы и уже уехал.

Связь с наследником была для Волкова важна неимоверно, он хотел заручиться поддержкой и молодого человека, ему вообще нужны были все люди, все его друзья, что имели при дворе влияние. А принц такое влияние имел… на герцогиню. А уже потом, выслушав всё, что рассказала придворная дама, он налил из графина последний стакан, и они вдвоём его выпили.

Глава 26

За следующие две недели почти ничего важного не произошло, отгремел трёхдневный фестиваль Вейзен (Луг) — праздник урожая, который горожане любят необыкновенно, так как часть праздничных пиршеств оплачивает правитель земли. В эти дни Волкова баловали роскошествами местной кухни: ему приносили свиную рульку с целой горой кислой капусты, и половинку жареного цыплёнка в красном драгоценном перце, и жаркое из вымоченной в специях говядины с бобами, и румяные брецели, посыпанные солью, и белые хлеба, символы праздника, да и вообще достатка, а ещё вайсвурты (белые сосиски); ко всему этому шли огромные жбаны пива, и светлого, и тёмного, и всякое разное. Ещё ему приносили то, что не всем было доступно даже в праздники. Ему носили сладкие пироги, штрудели, пряники на меду, жареный миндаль в сахаре и дорогие вина.

Волков был уверен, что даже придворные, живущие во дворце, не получают таких блюд, это были блюда со стола самого герцога и приближённых его. Эти догадки подтверждала его сердечная подруга.

— О, какая прелесть! — восклицала она, видя половинку великолепно зажаренного цыплёнка, что лежал на подносе, который в свою очередь стоял на печи, для сохранения блюда тёплым.

— Это для вас, моя дорогая, — радовал красотку генерал.

— Для меня? — так мило удивлялась женщина.

— Ну а кого мне здесь ещё угощать, не Гёльдера же, — говорил он ей, — тут всё для вас, и вино, и сладости.

— Ах, как это прекрасно, нам на обеде сегодня такого не давали, — говорила она, хватая своей ручкой ногу цыплёнка.

«А вот мне подают».

Мысль о том, что его кормят со стола Его Высочества, внушала ему некоторые надежды. А вот то, что к нему за всё время, проведённое в темнице, так ни разу и не явились следователи обер-прокурора, его как раз очень тревожило. «Лучше бы уже начали допрашивать». Тогда генерал бы знал, что там происходит, что ему собираются предъявить, и главное, как его будут допрашивать, с честью или с пристрастием.

«Впрочем, если меня так кормят, значит, на мне ещё крест не поставлен. Да и фон Виттернауф должен себя проявить».

Волков полагал, что министр Его Высочества не допустит пыток. Тем более ввиду того, что Амалия рассказала ему про происходящее в Винцлау. Подруга сердца, конечно, не могла знать всех тонкостей происходящего там, но судя по тому, какие слухи ходили во дворце, ландтаг Винцлау был собран. И первое, что постановило собрание сеньоров, отцов церкви и представителей городов земли Винцлау, это была «нижайшая просьба собравшихся к маркграфине Оливии прибыть в Швацц к следующему заседанию ландтага, чтобы возглавить его». На что принцесса ответила решительным отказом. Она отказалась возглавлять заседания ландтага, назвав его самовольным! Инхаберин не поехала в Швацц, а осталась в своём доменном городе Эдденбурге. В окружении преданных ей людей.

Волков усмехнулся…

«И что теперь сеньоры будут делать? Неужели осмелятся послать в графство Эдден войска? Скорее всего попробуют отправить туда посольство, дать ей гарантии и уговорить вернуться в столицу. Господи, не дай им обмануть бедную женщину».

Впрочем, в этой ситуации он больше полагался на многоумного своего товарища, а ныне секретаря принцессы Фезенклевера.

А ещё за эти две недели к нему пришло три письма. Два пришли на его дом, а одно — тут уже была заслуга Пауля Ландерса — было от наследника герба Ребенрее. И принц писал ему, что благодарен за его оценку, ещё что рад, что у него есть такой друг, как он, и самое главное, что он писал отцу и просил у того прощения. И если герцог простит наследника, то он со всей поспешностью вернётся ко двору и сделает всё, чтобы барон был немедленно освобождён из позорных застенков, хотя бы до суда. Оставалось только надеяться, что принц помилует своего отпрыска.