Божьим промыслом. Засовы и решётки - Борис Вячеславович Конофальский
Отсечение головы. Иначе и назвать всё то, что происходило, было нельзя. Всё, что он созидал долгими годами, начинало шататься и шло трещинами. Его не было всего три недели, а уже всё рушилось в прах. Это было тяжкое письмо.
«И ни одного слова от баронессы, — впрочем, он давно заметил, что его супруга не расположена к эпистолярным искусствам. Она при всякой попытке писать пачкала бумагу и себя. — Интересно, она хоть что-то делает? Жаль, что Брюнхвальд ничего про неё не написал».
А буквально ещё через день Амалия пришла утром, он ещё даже не завтракал, когда она появилась.
— Сие письмо тоже велико, его только что принёс Гюнтер, я вам решила его занести. И если вам я надобна, то давайте сейчас, а то я вечер этот обещала мужу.
То было письмо от «племянницы», и та ещё не знала, что «дядюшка» её пребывает в сырых и тёмных застенках. И писала ему:
«Грани вас Господь на многие лета, дорогой дядюшка. Тот вопрос, что вас интересовал о нашей родственнице (разумеется, Агнес имела в виду графиню), я прояснила и вызнала вот что: её сердечный друг уже дважды предлагал ей замужество, то марьяж для неё выгодный, так как ей за согласие жених предлагает хорошее поместье во вдовий удел. И помимо того, ещё до венчания немало серебра. Но родственница та не желает за него идти. Говорит, что он расстрига, человек про́клятый. Вызнала я, что у него было три женщины, с коими он жил во грехе, невенчанным, и от тех трёх женщин у него было пятеро детей, трое из которых уже у Господа, а два других, дева юная и мальчик малый, тоже нехороши, мальчик слаб умом, а дева кособока и тоже умом не велика. И жених просит от родственницы наследника, полагая, что та родит ему чадо крепкое и умное. Всем известно, что дети у родственницы нашей удаются. Что мальчики, что девы. Все здоровы, все пригожи. Вот и жених о таких грезит, а она боится, что от него уродятся кособокие да дурные. Оттого и сбежать думает».
Вот как-то так всё и обрисовалось, и серёжки для жены, и участие в учреждении банка, и поместье напротив его замка, что приближает его к титулу графскому. И теперь ясно стало ему, что все те подарки — то плата за здоровое лоно Брунхильды. Так старался Корнелиус Цумеринг с ним поладить, подружиться… Теперь всё становилось на свои места. Он хотел получить от барона как от главы фамилии согласие на свадьбу с его «сестрой». И странное поведение женщины, которая так была ласкова с Волковым, теперь было ему понятно. Она не хотела за богатея замуж, потому как знала о его нездоровых детях и считала, что Корнелиус проклят.
Генерала только удивляло то, что «племянница» не прознала, что Цумеринг — один из внебрачных детей Его Высокопреосвященства. Ну, может, то действительно тайна великая и старая, о которой узнать могли в прежние года лишь шпионы герцога Ребенрее. А ныне о том мало кто ведает.
Барон сидел и смотрел на огонёк лампы; теперь, в свете тусклого огня и этих новостей, его арест и суд выглядели вполне оправданными. Ведь случись эта свадьба… и на радостях курфюрст Ланна дарует ему третью составляющую графства Шмитценген. Землю Лейдениц. После чего вдруг земля Ребенрее окажется отрезанной от нового оживлённого торгового пути, от верховьев реки Марты, так как владетель Эшбахта станет графом Шмитценгеном, вассалом герцога Фринладского, то есть вассалом и через «сестру» РОДСТВЕННИКОМ, хоть и негласным, курфюрста Ланна. Подобная ситуация любого сеньора бы и озаботила, и встревожила, и разозлила бы. Тем более если тот сеньор — Карл Оттон Четвёртый, герцог Ребенрее, который и до того мягким человеком никогда не слыл.
Вот совсем недавно ему казалось, что в тучах, сгустившихся над его головой, замаячил просвет, как тут же после этого письма он понимает, что никакого просвета нет. Что дело его всё ещё очень серьёзно.
«Интересно, а архиепископ, когда жаловал мне новое поместье, думал, что всё может так повернуться?».
Думал? Да нет же, барон только так тешил себя подобными вопросами, на самом деле старый поп знал, что его подарок обернётся для генерала тюрьмой как минимум, а может быть, даже и плахой. Во всех случаях старый негодяй выигрывал. Попадёт Волков в тюрьму — так хорошо, пока «брат» там, «сестрицу» отведут под венец. Сумеет выкрутиться барон фон Рабенбург — тоже хорошо, прибежит к архиепископу на службу, а «сестра» опять же пойдёт под венец с его сыном-расстригой. А если Волков голову на плахе сложит? И это для семейки из Ланна неплохо. «Сестру» о её пожеланиях и спрашивать не станут. Отдадут незаконнорождённому сыну, и никто не пикнет что-либо против. Как ни поверни, везде, везде архиепископу улыбалась выгода.
«Вот что значит старый хитрый лис!».
Если бы Брунхильда вдруг покинула Ланн и вернулась в Мален, ситуация для него сразу стала бы легче. Вот только… он и сам графиню отговаривал, да ещё и Агнес просил за той присматривать и удерживать от отъезда.
«Эх, знать бы хоть что-то заранее».
Дальше Агнес писала про банкиров Кальяри, писала, что именно эта ветвь семейства находится в банке на вторых ролях, что сыновьям Винсенто Кальяри не дают в банке хода. «Племяннице» удалось узнать через своих знакомых попов, что от такой несправедливости эта ветвь рода чувствует себя обиженной. Видно, на исповеди кто-то из семейства плакался про то исповеднику. Всё это было, безусловно, важно для будущего дела, но сейчас все мысли барона вились вокруг первой части письма. И всё, что касалось банка и семьи