Божьим промыслом. Засовы и решётки - Борис Вячеславович Конофальский

Но на следующий день Амалия Цельвиг к нему так и не пришла, и на следующий тоже. Барон тогда, улучив момент, спросил у своего тюремщика Гёльдера:

— Отчего не появляется моя подруга сердца? Может, вы её не допускаете ко мне?

— Уверяю вас, я в том не причина, — холодно отвечал ему человек с рыбьими глазами. — Может статься, госпожа не является к вам по своей неохоте.

«Собачья чушь!».

Волков в это не верил, женщина помогала ему с большой охотой и готова была помогать и дальше; и тогда он подумал, что тут не обошлось без усилий его недругов. И словно в подтверждение его мыслей она не пришла и на следующий день, и на следующий… И тогда барон снова обратился к своему стражу:

— Господин Гёльдер, окажите мне небольшую любезность, — тюремщик замер в ожидании просьбы: я слушаю вас. — Узнайте, что с нею. Уж узнать, что случилось с придворной дамой, вам, надеюсь, не запрещено.

И на сей раз страж ему не ответил, а лишь повернулся и вышел из его подвала. И уже когда приносили барону воду для вечернего омывания, он сказал Волкову:

— Госпожи Ландерс я в дворце не сыскал. И в покоях их ни её, ни мужа нет. Товарка её говорит, что и она госпожу Ландерс три дня уже как не видела.

Тут барону и мыться расхотелось. Он понял, что обер-прокурор про их дружбу, про её визиты в подвалы всё вызнал, и в его силах было убрать Амалию из дворца. Вместе с мужем. Когда стражники ушли, Волков, не думая о том, что вода в тазу остывает, лёг, как был, в шубе на перины. Лёг и закрыл глаза. Барон понял, что ему перерезали последнюю нить с миром, с дневным светом, с его друзьями, с его надеждами на спасение и освобождение. Что теперь он остался один.

«И где теперь мой „друг“, этот чёртов Виттернауф? Теперь вся надежда только на него, но он даже носа не кажет».

Глава 27

Каждую следующую неделю ему требовалась всё больше дров, чтобы хоть как-то согреваться. Он жалел, что купил модную, короткую шубу. Долго сидеть за столом барон не мог, сквозняки буквально выдували из него тепло, а вместе с ним и здоровье. Ему приходилось ложиться под перины посреди дня и прямо в одежде. Но перины во влажном подвале стали и сами влажными. И, естественно, у него начала ныть нога. Гюнтер через стражников передавал ему мази, сделанные его доктором Брандтом — бывшим монахом Ипполитом — по рецептам его «племянницы». И те мази помогали. Но генерал чувствовал, как с каждой неделей его состояние ухудшается. Амелия прекратила приходить к нему, а вскоре генерал перестал бриться. Ну а стричь его было некому. К тому же, несмотря на отличный стол, Волков похудел и вся его одежда стал ему немного велика. Конечно, он держал себя в чистоте; и тело, и бельё, и одежду; он просил, чтобы Гюнтер купил ему шерстяные кали, и носил их всё время, снимая шапочки с головы, только чтобы поменять на чистые. Но холод, и сырость, и нескончаемые размышления не придавали ему сил. А его прекрасная шуба, мех которой до попадания в подвалы сверкал на свету, казалась теперь грязной. И до блеска засаленной на рукавах.

Через две недели после того, как пропала Амалия, барон просил себе священника. Ему требовалось хоть какое-то общение. Постное лицо Гёльдера не способствовало излишним разговорам. А уж поболтать с его молчаливыми помощниками — тут и надеяться не приходилось.

Отец Альберт был человеком немолодым, явно из рода благородного и несомненно умным; пальцы в дорогих перстнях и весь его вид указывали на то, что он служит при дворцовой церкви и прекрасно знаком как с герцогом, так и с герцогиней. Генерал вел с ним разговоры о писании, о трудах Тита Ливия и о прочих знаменитых пращурах. Вот только причащать Волкова отец Альберт отказывался, так как барон отказывался исповедоваться. А какое причастие без исповеди? Генерал не сомневался, что излишние слова святой отец передаст… ну, если не своему духовному начальнику епископу Вильбургскому, то уж принцу непременно, поэтому не сильно распространялся насчёт себя. А священник пытался уговорить его исповедоваться. Так и кружили они в замысловатых разговорах, словно танцоры в сложном танце, где каждый искал свой смысл.

— Как здоровье Её Высочества? — интересовался генерал, пытаясь узнать хоть немного о том, что приходит во дворце.

— Слава Богу, была сегодня на утрене, вида цветущего.

— А сам принц? — продолжал выяснять генерал. — Как его расположение духа?

— Его Высочество весь в делах, сами понимаете, сегодня послов принимал каких-то с самого утра.

— А наследник как? О нём ничего не слыхать? — не отставал Волков.

— Говорят, что Его Высочество с молодым принцем находится в переписке, все мы молимся о том, чтобы разлад в доме сеньора нашего прекратился как можно скорее, — отвечал святой отец. — Эта распря меж отцом и сыном разбивает сердце матери. Бедная женщина.

«Это хорошо, что распря разбивает ей сердце. Хорошо, что принц переписывается с отцом. Может, герцог вернёт сына домой».

Молодой принц никак бы не помешал генералу при дворе. Волков рассчитывал на него и на его влияние на герцогиню, признаться, даже больше, чем на барона фон Виттернауфа.

Дни начинали сливаться в нечто серое, то, что где-то там, за маленьким окном. А к тому зарядили ещё и длинные дожди. Печку приходилось топить всё время. Он так часто требовал себе дрова, что его тюремщики стали даже ворчать, и только весь день поддерживая огонь, можно было избежать озноба. От дождей сырости у него в подвале прибавилось, а с нею стало ещё холоднее и появились крысы. Они наглели, от них приходилось прятать оставшуюся еду, ставить её на печку, и тогда они пытались жрать книги. А книги-то были герцога. Волков очень боялся, что у него отнимут и их, и брал их с собой под перины. Но противные животные начинали жрать перины. Они разгрызали ткань и отыскивали там пух, который умудрялись поедать. Барон не сразу это заметил. Потом ему пришлось просить Гёльдера, чтобы тот