Чёрный ратник 7 - Макс Гато

Я подошёл ближе.

— Я хочу забрать своих погибших домой, — произнёс Сомов.

— Конечно, — отозвался я.

Пётр немного помолчал.

— Жеребцову не понравится, — сказал он.

За спиной раздался хруст сапог и слабый голос Зарецкого. Я обернулся. Маг шёл к нам вместе с Ярославой и Соловьёвым, и что-то им объяснял.

— Расскажи Тиму, — велела Ярослава, когда они подошли.

— Узел должен был держать поток до первого снега, — обратился Зарецкий ко мне. — Мана с капищ собирается здесь и идёт на восток. Ровно столько, сколько нужно, чтобы контролировать Разрывы.

— И в чём проблема? — спросил я, глядя на бледное лицо мага.

— Мы сломали замок, — могильным тоном произнёс он. — Я ошибся. Мана не рассеивается просто так. Если она не дойдёт до востока, то найдёт выход где-то раньше.

— Где? — спросил я.

Зарецкий задумался.

— В Круге переноса или… — он сделал небольшую паузу. — В Пястове.

— Когда?

— Я не знаю, — покачал головой Зарецкий. — Но мана ждать не будет. Времени у нас мало.

— Что выйдет из Разрыва? — спросила Ярослава.

— Это лучше спросить у него, — Зарецкий кивнул куда-то в сторону.

К нам подошла Северская. Она вместе с двумя северянами тащила выжившего ковенского мага. Он был не сильно старше меня, со светлыми волосами, и в ковенской робе.

Северская жёстко отпустила мага, и он рухнул на землю.

— Что вылезет из Разрыва, если он откроется в Пястове? — спросил у него я.

Паренёк затрясся и стёр кровь с лица.

— Говори, — приказал я и обнажил клинок.

Паренёк тяжело сглотнул. Затем открыл рот, но не издал ни звука. У него из носа потекла кровь. Он мелко затрясся.

Я схватил его за шиворот.

— Говори!

Он побледнел и тяжело выдавил из себя:

— Пастух.

А затем его голова взорвалась и меня залило кровью и жижей. Я поднялся на ноги и посмотрел в сторону Пястова.

Даже отсюда я видел, как там медленно поднималось зарево. Днём его не было видно ни разу за всё время. Теперь же оно медленно набирало силу.

— Саша, — сказал я лучнику, — сколько до Храбровки через гарь?

— Два дня, — прикинул он, — если огонь улёгся.

— Жгите узел, — приказал я. — Выходим через час.

Столбы не хотели гореть. А вот укрепления занялись сразу, землянки тоже, и через четверть часа вся низина стояла в дыму. Восемь треснувших столбов торчали в огне чёрными и целыми, и краска на них даже не пузырилась.

— Дерево, через которое четыре месяца шла мана, уже не совсем дерево, господин барон, — сказал Зарецкий. — Гореть оно будет сутки. Столько мы ждать не можем.

— И не будем, — ответил я. — Обложите их всем, что осталось от укреплений, и уходим.

Мы вышли на гарь к полудню.

Гарь была горячей. Огонь прошёл по лощине вчера, и труха под пеплом ещё держала жар, и первые полверсты мы шли по обугленным стволам, перекладывая их перед собой, потому что ступать на пепел было нельзя: он проваливался, и внизу были угли. У двоих сомовских сгорели подошвы. Силантий нёс на спине старика из ям, который не мог идти. Сомова несли на жердях четверо его людей, и он всю дорогу молчал, и только когда носилки клонило, говорил, что держать надо ровнее, потому что копьё из него уже вынули, но рана ещё не зажила.

Спасённые шли посреди колонны, большая часть сами, и многие из них не говорили, не ели и не просили воды. Они просто брели вперёд, следуя указаниям, и лишь изредка оглядывались назад.

Афоня догнал меня на второй версте.

— Несколько человек умирают на глазах, — сказал он. — Ран нет, жара нет, а они умирают. Я точно не знаю, от чего.

— Через них шла мана, Афоня. Без неё им стало хуже.

— Тогда, вашблагородие, им нужен маг, а не я.

— Маг у меня один, и он сам еле идёт.

Второе капище мы прошли на закате, и шестерых у столбов не было.

Верёвки лежали на трухе, там, где мы их оставили, целые, с узлами, и мешок с сухарями лежал нетронутый, и бурдюк тоже. Соловьёв обошёл столбы кругом и вернулся с обеспокоенным лицом: брови сведены, губы сжаты, и говорил он тише обычного.

— Тим, они не сами выбрались, — произнёс он. — Узлы мои, и они целы. Их вынули из верёвок и заставили идти.

— Куда? — спросил я.

— По следам выходит, что на запад, по нашей тропе. Притом следы свежие, с этой ночи.

Я стоял и смотрел на верёвки. Раз их кто-то вынул, значит, это Ковен. Только пошли они на запад, а на там была одна Храбровка с её защитниками.

— Ночью не останавливаемся, — сказал я. — Идём до заставы.

— Что там, барон? — спросил Сомов с носилок.

— Шестерых нет. Их увели на запад, к заставе.

Сомов помолчал и велел своим нести быстрее.

До Храбровки мы дошли на следующий день к вечеру.

Богдан вышел к рогатинам, когда колонна ещё была на опушке, и пересчитал нас, пока мы шли. Прохор стоял у ворот с топором. Четверо заставских мужиков стояли на помостах, по двое, и ни один не спустился.

— Гонца Олафу я отослал ещё когда зарево поднялось, ваше благородие, — сказал Богдан, когда я подошёл. — И второго тоже. Больше отправлять некого.

— Олаф придёт?

— Я просил помощи. Явится ли он, не знаю.

Я поднялся с ним на помост.

Над лесом на востоке стоял свет, и в сумерках он был уже не бледным. Он был цвета той воды в девятой яме, которую Матвей не стал открывать, и не колыхался. Лес под ним был слишком тихим. Ни ветра в голых стволах, ни скрипа, ни птицы, ни треска ветки под зверем. Опушка стояла серая и сухая, и ни одна ветка на ней не шевелилась.

— Из леса кто-нибудь выходил? — спросил я.

— Нет, и зверей диких нет. Прохор ставил петли на опушке, но никто в них не попался. Лес совсем пустой, господин барон.

Решение я принял на помосте, и объяснял его потом уже как финальное.

Лошадей