Чёрный ратник 7 - Макс Гато
Второй шёл следом и шёл быстрее. Ворон с топором встретил его сбоку. Удерживать его он не стал: аура у него была оранжевой, и он сбил плиту топорищем, скользящим ударом, и лось пронёсся мимо него, туда, куда его направили, и влетел в колья. Колья вошли ему в грудь на локоть. Он ревел и ломал их, и северяне из-за кольев били его оружием в бок, пока он не затих.
Третий прорвался. Он прошёл между Вороном и Лунёвым, и второй Ворон, с булавой, принял его плиту на себя. Зелёная аура, Каменная стойка. Удар отбросил его на пять шагов, но лось заревел и пошёл на ворота.
У ворот его ждали Богдан с моими бойцами и северяне. Богдан ушёл от плиты в сторону и рубанул по передней ноге, под колено, и нога подломилась. Лось упал на плиту, проехался по земле до самого створа ворот и задел плитой заставского мужика, который не успел отскочить. Мужика отбросило на столб ворот, и он сполз по нему. Северяне добили зверя топорами в шею, в три удара, и он затих.
Я ушёл с помоста Тёмным шагом и вышел из темноты у рогатин, плечом к плечу с орденскими. Изменённые лезли через вынутые рогатины сплошь, не глядя на копья, и орденские били их не прекращая. Я пустил по клинку Чёрное пламя и шагнул вперёд.
Первому я снёс голову, тело сделало ещё шаг и осыпалось пеплом. Второму клинок вошёл в грудь, и пламя пошло по нему изнутри. Он сгорел стоя. Третий ухватил меня за руку, и я выжег его через эту руку, не оборачиваясь. Орденские встали за мной клином, и дальше мы шли так: я рубил, они добивали тех, кто падал, и держали тех, кто лез сбоку.
У кольев северяне стояли стеной и рубили руки, которые тянулись к ним. Постепенно мы оттеснили изменённых от рогатин к опушке. Они не бежали и не отступали, просто шли, пока их не убивали, и пепел от них ложился на дорогу полосой.
Неожиданно стало тихо.
Я стоял посреди дороги с клинком, и вокруг не было никого, кто шёл бы на меня. Были слышны только стоны раненых у кольев и у ворот, и над лесом стоял свет. Изменённые, те, кто остался, отступали по дороге назад в лес, и через сотню ударов сердца дорога опустела. Ничего с собой они не унесли.
У Антона была сломана рука. Лось, который влетел в колья, задел его плитой, когда ломал их, и предплечье переломилось. Он сидел у кольев, держа руку на коленях, и Северская стояла над ним.
— Сунулся вперёд, дурак, — сказала она. — Кто тебя учил из-за укрепления выходить? Я?
— Ты и учила, — усмехнулся Антон. — Говорила, что своих не бросают. Вот я и не бросил.
— Ты б его из лука снял.
— Пожалуй, — согласился Антон.
Северяне подошли к командиру, и Антону вправляли кость. Он молчал, стиснув зубы.
Вышла небольшая передышка, хотя никто не расслаблялся. Убитых — заставского мужика из ворот и северянина с кольев — отнесли в избу. Рогатин на дороге больше не было. Изменённые лежали пеплом в полосе от опушки до ворот, и Северская сказала, чтобы северяне не ходили по этой полосе. Но соваться туда никто и не думал.
Снова расставили посты, бойцы встали на помосты, и все принялись ждать. Казалось, после нападения был шанс, что всё успокоится. Но нет. Мана продолжала тянуться сюда, под Храбровку, с востока, по какой-то неведомой причине, и я чувствовал её сквозь подошвы.
В какой-то момент земля у изгороди внезапно просела, и раздался вскрик.
— Отойти от изгороди! — закричал я.
Кто-то успел, но не все.
Твари вырвались из-под земли в четырёх местах, внутри двора, за изгородью, и в двух местах под коновязью. Когда-то это были барсуки. От барсуков в них осталась полоса на морде и больше ничего: тело стало с кабана, лапы передние — две лопаты, шириной в ладонь кс когтями, глаз не было, только нарост, которым они вели по земле, нюхая её. Они вырвались прямо под лошадьми, и лошади бешено заржали.
Твари полезли им под брюхо. Лапами вспороли первую лошадь снизу, и она рухнула на бок, и из неё хлынула кровь и нутро. Соседние лошади отбивались копытами, били ими в землю и в тварей, но тварям было всё равно. Двое заставских, стоявших при лошадях, рванули наутёк, к избам. Кровь разлетелась по двору.
Я рванул вперёд. Во дворе была суматоха: сомовские лезли к коновязи с клинками и не могли ударить, потому что между ними и тварями были лошади, а ратники не могли пустить ни одной техники, чтобы не положить лошадей вместе с тварями. Я прошёл между, нашёл первую тварь под брюхом павшей кобылы и вогнал в неё клинок с Чёрным пламенем. Она сгорела изнутри, не успев вынуть лапы из туши.
Вторую встретил Иван. Он ждал её у столба коновязи, и когда она высунула нарост из-под лошади, молот упал сверху. Нарост треснул, голову размозжило всмятку, и тварь замерла.
Оставшиеся две врылись в землю и пошли под ней к дальним лошадям. Я собрался уже уйти Тёмным шагом вперёд, к ним, но в этот миг перед ними вспыхнула серая стена, поперёк конюшен, от столба до столба. Твари вышли из земли под самой стеной, ударились в неё и на мгновение замерли.
Мне хватило этого мгновения. Тёмный шаг вынес меня над ними, и я рубанул первую сверху, за наростом. Клинок прошил её до земли, и вторую — наискось, через хребет, и она осела в яму, из которой вылезла.
Стена погасла. Я обернулся.
В воротах стоял Олаф с клинком в руке, и за ним — мужики в простых кожаных доспехах, с топорами и рогатинами, и Клим с ними.
— Я получил послание, — сказал Олаф. — Явился так быстро, как смог.
Под изгородью, у просадки, шевелилась ещё одна тварь, которую зацепил кто-то из сомовских: задние лапы у неё не двигались, она тянула себя передними к своей яме. Олаф прошёл к ней через двор, не торопясь, и ударил клинком в нарост. Серое свечение, тварь дёрнулась и застыла, и больше не двигалась.
— Ты как раз вовремя, — сказал я.
Я мельком посмотрел на туши лошадей у коновязи. Я был в лошадиной