Чёрный ратник 7 - Макс Гато

Я спустился вниз и собрал командиров у коновязи.

— Раненые и спасённые уходят в Озёрполь, сейчас, пока светло, — сказал я. — С ними четверо сомовских, конных, и Афоня. Прохор ведёт. Остальные остаются здесь.

— Я остаюсь, — сказал Сомов с носилок, которые поставили у коновязи. — Я вернусь домой только вместе со всеми бойцами и никак иначе.

— Вы не можете стоять.

Сомов усмехнулся.

— Кто-то же должен командовать. Сидя это выходит даже лучше.

Северская послала Антона на помост, и Антон расставил северян по укреплениям вдоль опушки, парами, и каждой паре показал, куда отходить, если колья упадут.

Лунёв со своими встал у рогатин на дороге.

— Рогатины у вас сделаны правильно, — сказал он Богдану. — Единственное, что здесь сделано как надо. Изгородь лось снесёт с разбега, помосты низкие, за кольями нет второго ряда. Мои встанут здесь и отходить если что будут к воротам.

Богдан не обиделся.

— На полноценное укрепление у меня не было ни времени, ни людей, — ответил он. — Что успели, то и стоит.

Прохор увёл обоз из Храбровки за час до темноты. Спасённых посадили в сёдла, кого-то привязали, и повезли в город. Сомовские раненые ехали по бокам. Афоня был последним, с лазаретными книгами в сумке.

Остальной отряд обустроился в Храбровке и принялся ждать, каждый на своей позиции: северяне у кольев вдоль опушки, орденские у рогатин, сомовские у ворот с Богданом, мои на помостах и во дворе. Зарецкого я посадил в избу и велел не выходить, пока не позову.

Темнота пришла с востока, и свет над лесом не дал ей стать полной. Она была серой, с красным по краю, и в ней стволы на опушке стояли чёрными полосами, а между ними не было ничего. Костры во дворе жгли низко, чтобы не слепить тех, кто стоял у кольев. Никто не разговаривал. Было слышно, как переступают лошади у коновязи и как скрипит доска помоста под тем, кто на ней переминается. Я стоял во дворе и ждал.

Соловьёв свистнул с помоста, коротко, два раза, и махнул рукой.

Я поднялся к нему. Дорога от опушки до рогатин была в двести шагов, и по ней, в свете зарева, шли люди. Я насчитал тридцать. Потом ещё. Строя не было, и толпы не было: каждый шёл сам, в рубахах и в исподнем, босые и в сапогах, мужчины и женщины, кто-то с грузом в руках, кто-то без ничего.

— Это, должно быть, из ям, — сказал Соловьёв. — Но вроде не только наши. Сколько же их тут насобирали?

Я прошёлся по ним аурным зрением. Ни в одном не было ни искры, только серый ток маны, тот же, что вёл их по тропе от капища к капищу.

— Их кто-то ведёт? — спросил я.

— Вроде никого. Но в лесу что-то точно есть.

За дорогой, между стволами, на высоте человеческого роста, двигалось что-то тёмное и бесформенное, и это точно был не человек.

Первые из идущих дошли до рогатин и остановились. Не перед ними. У них. Они взялись за рогатины руками, по двое, по трое на каждую, и потянули. Рогатины были вкопаны на локоть и связаны между собой, и шестеро мужиков ставили их два дня. Тридцать изменённых вынули первую за время, за которое я досчитал до двадцати.

— Это не люди! — крикнул Лунёв своим у рогатин. — Рубите им руки!

Орденские шагнули вперёд. Ближний Ворон ударил копьём первого из изменённых, который тянул рогатину, и наконечник вошёл ему под рёбра, пробил их с хрустом и вышел из спины. Изменённый не упал. Он так и стоял, нанизанный на древко, и продолжал тянуться к рогатине обеими руками, и только когда Ворон толкнул его сапогом в грудь и выдернул копьё, он повалился в пыль.

С помостов и из-за кольев полетели стрелы. Соловьёв стрелял первым, и его стрела вошла идущему в глазницу, и тот упал на спину, не поднимая рук. Северяне били из-за кольев в упор, и стрелы входили в грудь и в шею с глухим стуком, и изменённые падали, по одному, по двое, а остальные переступали через них и шли дальше.

— Не стрелять! — закричал Антон с кольев. — Стой! Не стрелять!

Я не понял почему. Я пригляделся к идущим и увидел, кого увидел он: мужчину с рыжей бородой и рыжими волосами, в том же доспехе, в котором он стоял на посту у ствола с бороздами. Ждан шёл в третьем ряду, с пустыми руками, и смотрел перед собой. Антон не хотел стрелять по своему.

— Антон! — крикнула Северская с помоста, резко, так, что услышали все. — Это не он! Он остался в лесу! Стреляй!

Антон выхватил лук у ближнего северянина. Он стиснул зубы, лицо у него стало бледным и неподвижным, он натянул тетиву и выстрелил. Стрела вошла Ждану в грудь, посередине, по оперение. Ждан не остановился. Он шёл так же, и стрела торчала у него из груди.

Антон выстрелил второй раз. Стрела ушла ниже, в живот, и Ждан пошатнулся, но выправился и сделал ещё шаг.

Третью стрелу Антон положил на тетиву медленно. Он выстрелил, и стрела вошла в горло. Ждан рухнул на дорогу лицом вниз и больше не двигался.

Антон опустил лук. Северянин, у которого он его взял, молча забрал оружие назад.

И тут же через вынутые рогатины, прямо по телу Ждана, пошли лоси.

Их было три, друг за другом, с плитами, опущенными к земле, и изменённые перед ними расступались, не оборачиваясь. Первый взревел, низко, с хрипом, и перешёл на бег.

Лунёв оказался ближе всех. Он рванул от рогатин навстречу с двумя Воронами, и аура вспыхнула на нём белым.

— Стена! — крикнул он.

Белая стена встала поперёк дороги в десяти шагах перед лосем, в рост, и лось влетел в неё плитой. Плита прошла, но зверя повело: он заревел, замотал головой и на два удара сердца потерял ход. Лунёву этого хватило. Он вложил в клинок Сокрушение и ударил сверху, по плите, с замахом от плеча. Плита лопнула с