Божьим промыслом. Засовы и решётки - Борис Вячеславович Конофальский

— Ах да… Чуть не забыл. Его Высочество принимал вашу супругу, говорил с нею.

— Мою супругу? — вот уж чего генерал не ожидал.

— Да, — продолжал министр таким тоном, каким обычно подчёркивают удивление. — Он говорил с нею больше часа, он узнал, что баронесса, как и вы, пьёт кофе, и распорядился подать им кофе.

— Больше часа? — Волков тоже был поражён: о чём больше часа можно было говорить с его женой, если не о нарядах, балах и обстановке для замка. — О чём же они говорили всё это время?

— Не ведаю, я на той аудиенции не присутствовал, — отвечает фон Виттернауф. — Но раз она длилась столь продолжительное время, значит, курфюрст проявил к вашей супруге большую благосклонность. Не будем забывать о его необыкновенной занятости!

С одной стороны, это, конечно, порадовало генерала: герцог беседовал с его супругой целый час! Это и вправду была большая милость, вот только… это больше походило на допрос. Жена его, не великая умом, могла наболтать своему родственнику такого, что ухудшило бы его положение.

— А обер-прокурора на той аудиенции случайно не было? — интересуется генерал.

— Хе-хе-хе… — смеётся министр. Конечно, он всё понимает. — Кажется, не было.

«Кажется… Лучше бы тебе не казалось!».

— А вы, друг мой, не знаете, она ещё здесь? — продолжает Волков, полагая, что Элеонора Августа должна была выпросить на той аудиенции визит к мужу.

— Кажется, отбыла, — отвечает Виттернауф, пожимая плечами. Ему всё равно, посетила ли супруга узника или нет.

«Странно… ну да ладно!».

Хотя генерала, конечно, немного задел тот факт, что жена не выпросила у герцога свидание. Впрочем, может, оно и к лучшему, он не очень хотел, чтобы его супруга видела его в таком… не самом лучшем состоянии.

— Кстати, друг мой, а что с тем негодяем, которого я привёз ко двору? — вспомнил Волков.

— С каким негодяем? — не понял визитёр.

— С речным разбойником, с Вепрем; мои люди изловили вора, а я привёз его сюда. Что с ним, следствие началось?

— Понятия не имею, — признался министр. — Но если вы желаете, я выясню это… — и он подводит итог их беседы: выяснить, тут ли ещё баронесса и что стало с речным вором Вепрем.

Они после этого поговорили ещё немного. Волков очень не хотел, чтобы гость уходил, ведь это был единственный источник новостей, единственный человек для общения, по которому генерал, конечно же, соскучился, но барон фон Виттернауф стал прощаться. И узник постеснялся его просить остаться ещё. Это могло выглядеть как слабость. А казаться слабым он категорически не желал.

На следующий же день к нему от фон Виттернауфа пришёл цирюльник.

— Как тебя пустили только? — удивлялся генерал, увидав его на пороге своей темницы.

— Я сообщил вашим стражам, что я пришёл по волеизъявлению министра фон Виттернауфа, — объяснил свое появление человек. — Так мне и слова не сказали.

Волков был рад любому визитёру. А тот не только привёл генерала в порядок, но и передал тому кое-что важное… Из дома. От Гюнтера. А это были две новости. И стоя за спиною узника и ровняя ему волосы, мастер, понизив голос, сообщал:

— Слуга ваш просил вам передать, что ваш человек сыскался, пришёл домой.

— Человек? — не сразу понял генерал. — Что за человек?

— Один из ваших людей, что был, кажется, изранен, — пояснял брадобрей. — Ваш холоп сказал, что с ним всё хорошо, он поправился.

— А-а… О! — конечно, цирюльник говорил о фон Готте. — А подробности знаешь?

— Нет, господин, — отвечал брадобрей. — Не было у меня на то времени, ваш холоп меня на лестнице подстерёг, я ждать не мог. А ещё он сказал, что ваша супруга отбыла из Вильбурга с вашим сыном, так как герцог не дал ей разрешения на встречу с вами, а ещё не велел ей задерживаться тут, в столице.

— С сыном? — барон тут едва с ума не сошёл, так ему надо было знать ещё хоть что-нибудь. Хоть самую малость. — Так она была здесь с сыном?

— Из слов вашего слуги так и следовало, — вполне разумно подтвердил брадобрей.

— С одним сыном она тут была? — едва не кричал Волков.

— Не ведаю, господин, — меланхолично отозвался цирюльник, продолжая свою работу.

— А отчего же герцог не разрешил ей встретиться со мной?

Этот вопрос барон задал скорее себе самому, но мастер принял этот вопрос на свой счёт и снова спокойно отвечал:

— О причинах, по которым Его Высочество принимает решения о высоких персонах, подобных вам, господин генерал, я даже и помышлять не смею. Мне о том ни знать, ни даже думать не положено.

И, конечно же, он был прав.

Прошло ещё недели две или даже, может быть, больше, и за всё это время у него бывал только священник. Единственный его собеседник. Но и тот теперь не сидел долго. Жаловался на промозглую сырость, рассказывал про больные пальцы и, поговорив немного, уходил. А вот зима не уходила, она приближалась; ночами, под утро, дождевая вода под окном иной раз превращалась в лёд. Крысы мёрзли, и поэтому, не стесняясь человека, лезли под печку и даже к нему под его перины, будили генерала почти каждую ночь, иной раз пробегая по нему или устраивая драки меж собой. Но именно тогда, в те холодные дни, снова появилась Амалия.

Он даже не слышал в тот раз голосов за дверью, просто провернулся ключ, дверь отворилась, и на пороге его темницы появилась она.

«Хорошо, что у меня хоть раз побывал цирюльник!».

Женщина на сей раз была уже осторожнее.

— О мой Бог! У вас стало ещё холоднее… — она подошла к его кровати. — А это же… — она рассмотрела его снова погрызенную перину. — Это же крысы?

— Да, не знаю, как от них избавиться, — сказал генерал беззаботно, — садитесь, прошу вас, моя дорогая. Я их разогнал. В перинах нет ни одной.

— Я лучше сяду на стул, — выбрала Амалия.

На стул так на стул, барон не возражал, и первый же вопрос, который он ей задал:

— Куда же вы пропали, душа моя? Вас не было едва ли не с осеннего фестиваля.

— Кюн, —