Родина или Смерть - Василий Павлович Щепетнёв

— Сейчас вернусь, — пообещал я тренеру, и вышел в коридор, к поджидавшему меня Эльдарчику.

— Тиф? — спросил Эльдарчик.

— Нет, не тиф. Это отравление. Значит, так: сначала бегом к дону Педро, и скажи, что Кольцова отравили. Понял? Не отравился, а отравили. Пусть вызывает «скорую». Если Педро нет, бегом к Роберту, и говори то же самое. А затем возвращайся сюда. Нужно и других обойти, посмотреть, как и что. Ты-то ром пил? Тот, что подарили давеча, «Буканьер»?

— Нет. Решил во время турнира больше ни-ни.

— Точно не пил? Учти, вероятно, он на древесном спирту.

— Говорю же нет.

И он поспешил к Педро.

А я в свой номер. Время дорого.

По пути в Гавану я купил в Ирландии две бутылки виски, думал, разопью с Фишером, или еще с кем-нибудь. Но случая не было, и они целы, целёхоньки.

Я взял одну, и быстро вернулся в номер Кольцова.

Сколько я отсутствовал, пять минут?

— Сейчас, Михаил Юрьевич, лекарство пить будем.

— Какое… Какое лекарство? — говорил тёзка с трудом, невнятно.

— Виски «Redbreast», ирландский. Говорят, хороший, — я откупорил бутылку, взял чистый стакан, налил сто граммов. Для начала, да.

— Если хороший, лучше потом. Сейчас не оценю.

— Оцените, оцените. А потом — само собой. Подобное лечится подобным, в вашем случае это чистая правда.

Пришлось помочь Кольцову, подержать и стакан, и голову. Но выпил он всё до капли. Ещё бы, виски не простой, двенадцать лет выдержки.

Выпил, откинулся на подушку, и задремал. Сто граммов — доза невеликая, но натощак и не малая.

Тут подошел и компанеро Роберто.

— Что-то случилось?

— Случилось, компанеро, случилось. А где Эльдар?

— К себе пошел, к матери. Сказал, сейчас вернется. Так что случилось.

— Давайте выйдем в коридор, — предложил я, захватил бутылку, и мы вышли.

— У синьора Кольцова, тренера Эльдара, отравление древесным спиртом. Возможно, он содержался в роме «Буканьер», что накануне поставили в гостиницу. Нужно срочно отправить Кольцова в больницу, и вызвать полицию. И проверить остальных, кто мог выпить ром.

— Телефоны… Телефонной связи нет. — сказал стюард Гранд-мемориала Капабланки, Роберто Санчес. Сказал серьёзно и даже торжественно.

Торжественность в таких делах — плохой знак. Она означает, что у кого-то уже заготовлена бумага с решением, бумага тяжелая, как могильная плита

— Ваш город, ваши проблемы, — ответил я. — Посылайте курьеров, бегите сами, только медики должны прибыть немедленно. Вопрос жизни и смерти.

И я, не дожидаясь реакции, пошел дальше.

Навстречу — Леокадия Петровна с Эльдарчиком.

— Не тиф? — первым делом, даже не поздоровавшись, спросила она.

— Отравление древесным спиртом, — ответил я безапелляционно. Врач не должен выказывать сомнений, говорить нужно уверенно, авторитетно, вести за собой больного. Куда вести? К выздоровлению, вестимо.

— Древесным? Откуда?

— Скоро узнаем.

Мы шли по коридору, как по длинному сну. За каждой дверью человек, который ещё не знал, что его утро переписал кто-то другой.

В номере Шнапика схожая картина: жилец в постели, ночью рвало, сейчас болит голова и мушки перед глазами. Пил? В смысле спиртное? Ром. Немного, потому что рано расслабляться. Граммов сто.

Наливаю сто граммов виски, иду дальше. Леокадия Петровна меня сопровождает.

На пятом участнике турнира, Еременкове, бутылка опустела.

— Виски, водка, любой напиток, содержащий винный спирт, блокирует летальный синтез, — сказал я. Летальный синтез — это звучит, и Леокадия Петровна тут же принесла две бутылки «Столичной» из личных запасов. Не зря, стало быть, везла через океан родимую.

По счастью, все шахматисты приняли «в меру». Кто сто граммов, а кто-то только пятьдесят. Один Георгиу выпил двести, и состояние его было совсем неважным. Но напоить и его всё же удалось. На всё про всё ушло менее получаса. Зашел, глянул, спросил, налил. Это был не обход, а перекличка. Некоторые отвечали, некоторые только смотрели.

А Педро всё не было. И Роберт не возвращался. И электричество.

— А что дальше, — спросила Леокадия Петровна.

— Дальше больница. Будут лечить. Капельницы, витамины, диализ…

— И долго — лечить?

— Как получится. Неделю, две…

— А турнир?

— Какой уж турнир, — я вздохнул, как вздыхают на провинциальной сцене в чеховском спектакле — выразительно, чтобы дошло и до галерки

К собственному прогнозу я относился без особого пиетета. Слишком много неизвестных величин. Например, как много метанола было выпито. Судя по тому, что ром сохранял какие-то собственные запахи, неизвестный злоумышленник — или злоумышленники — просто добавили метанол в бутылки. Часть рома вылили, а метанол добавили, в таком вот порядке. Допустим, сто пятьдесят граммов древесного спирта. Доза, бесспорно, смертельная. Но выпили не всю бутылку, а одну пятую, то есть тридцать граммов. Тоже ничего хорошего, но дает шанс. К тому же в бутылке оставался ром, винный спирт, который конкурентно взаимодействует с ферментами, что шанс этот повышает. А сейчас мы добавили виски и водки, что опять-таки повышает шансы. И потому да, неделя пребывания в больнице — вполне допустимое предположение. Но где, где эта больница? Почему не гудят сирены гаванской «Скорой Помощи», почему не грузят больных на носилки и не везут туда, где можно оказать помощь во всей её полноте? Почему не пришел Педро? Куда пропал Роберто?

Вопросы носились в воздухе, как мухи над столом в провинциальной чайной. Я не любил мух и не любил вопросы, на которые отвечают молчанием.

Но подобного рода мысли держал при себе.

Прибежал — буквально прибежал Эльдарчик. Не Роберто.

— Там… Идемте, идемте, отсюда не увидеть, — он провел нас в свой номер.

Из окна открывался вид на улицу. Улица как улица. Красивая. На столбе укреплен щит с плакатом, а на плакате портрет Фиделя и надписью «¡Venceremos!» Обычная картина для Гаваны.

Необычным было то, что у столба стоял грузовичок, а в кузове — двое молодых кубинцев. У одного в руках малярная кисть на длинной ручке, у другого — ведерко с краской.

И тот, кто с кистью, перечеркнул лицо Фиделя жирным чёрным крестом.

На тротуаре стояли подростки, числом до двадцати. Работу кисти они сопровождали аплодисментами, свистом и танцами без музыки. Они смеялись, как смеются люди, которым впервые разрешили что-то ломать. В их смехе не было радости, только возбуждение.

— Видите? — спросил возбужденный Эльдарчик.

— Как не видеть, — ответил я, а Леокадия Петровна промолчала.

Грузовичок тронулся и медленно-медленно поехал по