Родина или Смерть - Василий Павлович Щепетнёв

Леокадия Петровна пришла не с пустыми руками, а с баночкой рижских шпрот, булочкой и початой бутылкой «Столичной».

— Нельзя оставлять недопитую бутылку, — сказала она. — Нехорошая примета. Нужно принять — для профилактики, — и она уверенной рукой разлила водку по стаканам. Мне сто, себе пятьдесят, а Эльдарчику что осталось. Граммов двадцать пять, не больше.

Я открыл консервы и нарезал булочку.

— За победу! За нашу победу! — произнес я универсальный тост.

Выпили. Закусили. Водка быстро ударила в голову. Ещё бы не ударить.

После короткой паузы зазвучал «Севильский цирюльник», увертюра.

Я попытался поймать Москву, но далеко Москва, а у «Олимпика» коротковолновой диапазон куцый, только тридцать один метр. Утром и вечером проходимость хорошая, а вот днем не очень. Зато поймал VOA. Диктор говорил взволнованно, и частил.

— Что они говорят? — спросила Леокадия Петровна.

— На Кубе переворот. Власть перешла к Комитету Возрождения, — ответил я.

В комнате стало тихо. Слишком тихо для города, где только что сменили власть. Такая тишина бывает перед выстрелом. Или после него.

Авторское отступление

Чижик часто слушает радио, что есть, то есть. Но радио для людей того времени — как интернет для людей сегодняшних. На фотографии — совсем молоденький Анатолий Карпов. Разбирает позицию, а рядом — радиоприёмник «Nordmende», хороший, немецкий. Выдвинутая антенна показывает, что слушает он что-то на коротких волнах.

22 сентября 1980 года, понедельник

Who’s afraid of the big bad wolf

— Переворот? — от волнения Эльдарчик пустил петуха.

— Комитет Возрождения? — спокойно осведомилась Леокадия Петровна.

— Утверждает «Голос Америки», — ответил я.

— А откуда ему знать, «Голосу»? — задал резонный вопрос Эльдарчик. — Мы здесь, в Гаване, не знаем. По гаванскому радио оперы крутят, никаких манифестов не зачитывают. Откуда?

— Отсюда. Двадцатый век на дворе, не только радиоприемники есть, но и радиопередатчики. Вот и передаёт Юстас Центру.

— Какому Центру?

— Тому, что в Лэнгли. Центральному Разведывательному Управлению.

— Американцам?

— Голос-то из Америки.

Эльдарчик задумался. Действительно, кто же, кроме американцев?

На минуту стало тихо. Я знаю этот сорт тишины. Она не пустая; она просто ждет, кто первый соврёт.

— Нужно связаться с посольством, — внесла предложение Леокадия Петровна.

Разумно. С кем же ещё, если не с посольством.

Я поднял трубку. Ни гудка, ничего. Связь в отеле через коммутатор, нужно спуститься да и спросить, когда можно будет соединиться с посольством.

Очнувшись от раздумий, Эльдарчик вызвался спуститься и узнать, что и как.

— Ты же не знаешь испанского языка, — остановила его Леокадия Петровна.

Пришлось идти мне. Ну, а кому ещё? Во многом знании многие обязанности.

В отеле было не по-гостиничному тихо. Никто не бубнил, не кашлял, не смеялся, не скрипели вентиляторы, не ворчали холодильники. Покой и полумрак — освещения-то нет, и опять набежали грозовые тяжелые тучи. Лестница в такой день кажется длиннее, чем речь Фиделя перед народом.

Я спустился на первый этаж. На регистрации никого. Поднял трубку городского телефона. Трубка была холодна, как рука покойника, и столь же бесполезна. Как там у классиков? Занять почту, телефон, телеграф, банки и мосты. Вокзалы тоже занять.

На входе никого. Выглянул на улицу. Дверь отперта, хочешь — заходи, хочешь — выходи Никого, и в воздухе пахнет приближающейся грозой. Панчиты тоже нет. Ах, Панчита, Панчита… Но понимаю: в ведомстве коменданте Вальдоса есть заботы поважнее, нежели удобства перемещения залетного Чижика.

Прошел в сторону бара, ресторана. Вчерашние обещания оказались миражом. Всё заперто, хода нет.

— Есть кто живой? — спросил я громко, но всё же не крича. Слово в пустом вестибюле падает, как гильза на песок: коротко, сухо, без эха.

Никто не отозвался. Я бы тоже крепко подумал, прежде чем отзываться. Знал людей, которые отзывались на чужой голос и жалели об этом. Несколько мгновений.

Хотелось усесться в кресло и посидеть с полчасика в ожидании грозы, но наверху ждут Эльдарчик и матушка Леокадия. Должно быть, страшно им. Как в детской истории: девочка, девочка, Чёрная Рука уже на пороге дома!

Но я всё-таки присел. И сидел в кресле, как человек в зале ожидания, который не знает, отправится ли поезд, а если да, то в ту ли сторону.

Что это — мятеж, или революция? Исход неясен. Да что исход, ничего не ясно — ни миттельшпиль, ни дебют, ни даже кто с кем играет. Ясно только, что Фидель у мятежников не в фаворе, но я помню, как снимали Хрущева. Тихо, по-деловому, нам в школе сказали, что вот, дети, раньше был Хрущёв, а теперь будут Брежнев и Косыгин. Портреты Хрущева, что висели в школьных коридорах и в кабинете истории, аккуратно сняли и унесли, безо всякого поругания. А когда пришел домой, меня ждала «Пионерская Правда», где на первой полосе были портреты Брежнева и Косыгина.

Никаких потрясений и протестов. Радости, впрочем, тоже не было. Взрослые, собравшиеся за столом седьмого ноября, говорили осторожно, что семьдесят лет — почтенный возраст, можно и отдохнуть. Всё.

Я бы и дальше вспоминал счастливое детство, но здесь заметил крысу, пересекающую вестибюль. Обычный пасюк средних размеров. Крыса не бежала, а шествовала неспешно, едва ли не торжественно. Поравнявшись со мной, она поднялась на задних лапках, совсем как кенгуру, и секунд десять вглядывалась в меня, гадая, а что это я здесь делаю. Разделяло нас три шага, не более. Странно, да. Говорили, что перед соревнованием отель основательно почистили, и все эти дни никаких крыс никто не видел. А теперь, значит, средь бела дня показались.

Я сделал крысе ручкой, она моргнула, опустилась на все четыре лапки, и опять же неспешно двинулась дальше, за барьерчик портье. Смена сдана — смена принята.

Не хочется подниматься, а нужно.

Медленно-медленно считал я лестничные ступеньки, вспоминая старый фильм «Альба Регия», в котором главный герой, врач, предупреждал пришедшего к нему гестаповца, что на второй этаж, где у него кабинет, ведут четырнадцать ступенек. Или семнадцать? Давно смотрел, ещё в правление Хрущёва. По телевизору. Я считал ступеньки, как считают патроны, когда не знаешь, сколько их осталось в магазине.

Дошел, не сбившись со счета. Пятьдесят две. Без лифта очарование номера блекнет. А Хемингуэй жил еще