Криминалист 15 - Алим Онербекович Тыналин

Продавец газет кричал «Эксельсиор». Женщина торговала с лотка апельсинами. По мостовой ехали «Фольксвагены», автобусы, грузовик с бочками пива «Карта Бланка».

У тротуара стоял черный «Форд Гэлакси» без номеров. За рулем Чучо с золотой цепочкой на шее. Увидел меня и улыбнулся щербатым ртом.

Задняя дверь «Гэлакси» распахнулась изнутри.

Из машины выпрыгнул Брут.

Одним махом, как пружина. Пересек тротуар в три прыжка и ударил меня в грудь передними лапами так, что я качнулся и едва устоял.

Он не лаял и не скулил. Только дышал, часто и тяжело, прямо мне в лицо. И стоял на задних лапах, положив передние мне на плечи, глядя в глаза.

На ошейнике у него, на бечевке, висела черная пластмассовая коробочка из-под пленки. Пустая, крышка открыта.

А у пряжки ошейник оставался толстым. На полдюйма толще, чем с другой стороны.

Я обнял Брута и прижал голову к груди. Почувствовал под пальцами пряжку. Кассета на месте.

Продавец газет перестал кричать «Эксельсиор». Женщина с апельсинами перекрестилась.

За моей спиной, из-за ворот и стены, донесся голос. Слабый и далекий.

Кто-то кричал с галереи крухии «И», через окно под крышей. По-английски, с жестким выговором Порт-Ричмонда.

— Федерал! Слышишь, федерал? Я решил!

Я поднял голову.

Зарешеченное окно под крышей. В нем, в тени, лицо. Светлые волосы и сломанный нос.

— Я решил! — крикнул Эдди Ковальски. — Под присягой! Слышишь? Приходи с бумагой!

Лицо тут же исчезло.

Я стоял на тротуаре перед Черным дворцом, обнимая восьмидесятифунтового добермана и смотрел на окно.

Чучо коротко посигналил из машины.

Я сел в «Гэлакси» на заднее сиденье, а Брут влез следом, не дожидаясь приглашения.

Всю дорогу до посольства пес лежал, положив тяжелую голову мне на колени, и не сводил с меня глаз, будто проверял, не исчезну ли я снова. Чучо вел машину, поглядывал в зеркало и улыбался щербатым ртом.

Карпентер ждал в кабинете. Он вернулся из Гвадалахары в понедельник утром, на день раньше срока, когда дежурный дозвонился до него в гостиницу и сказал, что у ворот посольства ночью сидит доберман с коробочкой на шее.

Брут прожил у него под столом двое суток. Ел армейские галеты, которые ему таскали морские пехотинцы с поста, и рычал на уборщицу.

Николь Карпентер дозвонился по телефону в Фэрфаксе в понедельник в семь утра. Она выслушала его, помолчала и сказала только: «Не трогайте пряжку. Держите собаку при себе».

Карпентер так и сделал. Пряжку не трогал. Я проверил пальцами, кассета лежала на месте.

Из посольства я пошел пешком в Зона-Роса, на угол Хамбурго, в тот самый переговорный пункт. Девушка в наушниках узнала меня и посмотрела на Брута с опаской.

Николь сняла трубку на первом же гудке. Сказала: «Как там Брут?»

Я ответил: «Со мной». Она помолчала и сказала: «Хорошо».

Больше мы ни о чем особо не говорили. Шесть минут, сорок восемь песо. Пусть Брэддок записывает.

В «Женеве» Ансельмо встал из-за стойки, когда я вошел. Не сказал ни слова, только кивнул и протянул ключ от триста двенадцатого.

Номер DFS оставили перевернутым, ящики выдвинуты, матрас сдвинут. Я принял душ, первый за четыре дня, побрился и надел чистую рубашку.

Пиджак с тремя прорехами от заточки Сурдо не выбросил. Сложил в бумажный пакет и написал на нем дату. Улика.

Потом позвонил Баррагану, из телефона у стойки, при Ансельмо.

— Он решился, — сказал я.

— Я слышал, — ответил Барраган. — Вся улица слышала. Продавец газет до сих пор рассказывает. — Он помолчал раздумывая. — Тогда в четыре в Лекумберри. Я приведу агента министерства обвинения, а вы приводите консула.

Четыре часа дня в Лекумберри. Я снова прошел через четыре двора и восемь засовов. Только теперь в обратную сторону, внутрь, и по своей воле. Оказалось, разница огромная.

Толстый надзиратель с отвисшими щеками сидел за той же конторкой. Увидел меня и замер с булкой в руке.

Посмотрел на мой костюм с галстуком и служебный паспорт, протянутый ему через стойку. Потом на Брута у моей ноги. Медленно положил булку на тарелку.

— Señor, — сказал он. Без «гринго».

Комната, где утром я ел чуррос с Барраганом, уже стояла наготове. Стол сдвинули к окну. Принесли еще стулья.

На столе две пишущие машинки. Серая «Оливетти» с испанской клавиатурой и портативная голубая «Смит-Корона» из посольства. Рядом пачки бумаги, копирка, стакан с ручками и жестяная подушечка для отпечатков с черной краской.

Барраган пришел без пяти четыре. С ним был человек в сером костюме, лет пятидесяти, сухой и прямой, с аккуратной сединой на висках и с толстым портфелем. Барраган представил его.

Лиценсиадо Рамиро Эскивель, агент федерального министерства обвинения. Тот самый, который вчера вечером отправил протокол DFS на почерковедческую экспертизу. Эскивель пожал мне руку, глядя на меня, как на документ, который еще предстоит прочесть.

За Эскивелем вошли двое молодых людей в одинаковых темных костюмах с папками.

— Testigos de asistencia, — сказал Эскивель по-английски, с сильным акцентом. — Свидетели присутствия. По нашему закону агент министерства обвинения не может совершать процессуальное действие один. При нем должны находиться два свидетеля, удостоверяющие, что все сделано по закону. Они подписывают каждый лист бумаг.

Я посмотрел на двоих в темных костюмах. Один высокий и худой, с родинкой на щеке. Другой полный и в очках. У каждого своя ручка.

— Хорошо, — сказал я.

Эскивель, кажется, понял, о чем я подумал. Чуть улыбнулся краем рта.

— У нас в Мексике тоже бывают настоящие свидетели, агент Митчелл, — сказал он. — Просто пореже, чем в США.

Переводчица пришла следом. Пожилая и полная, в черном платье и в шали, с толстым словарем «Веласкес» под мышкой в истрепанном переплете. Сеньора Ортенсия Галиндо, присяжный переводчик федерального суда.

Тридцать лет на этой работе. Села, открыла словарь, положила на него очки и сложила руки, ожидая нас.

Ричард Холл, вице-консул, пришел последним, в пять минут пятого, запыхавшийся, с портфелем, прижатым к груди. Поздоровался со всеми по очереди, слишком вежливо и быстро.

Достал из портфеля металлическую коробку и открыл. Внутри лежала консульская печать. Ручной пресс для тиснения, тяжелый и бронзовый, с орлом на круге. Такой печатью выдавливают рельефный оттиск на бумаге, подделать его почти невозможно.

Холл поставил пресс на стол рядом с голубой «Смит-Короной» и сел. Посмотрел на меня.

— Я никогда раньше этого не делал, — сказал он тихо. — В тюрьме.

— Я тоже, — соврал я, чтобы подбодрить его.

Эдди Ковальски привели в четверть пятого.

Двое надзирателей с дубинками привели Эдди