Чёрный ратник 7 - Макс Гато

Иван, который всё это время молчал, поднял голову.

— Лошадей бери двух. Если одна падёт, вторая довезёт.

Олаф ничего не возразил. Только спросил:

— Что сказать Векшину, если сунется?

Я немного подумал.

— Барон Темников уехал за оружием, чтобы победить Пастуха. Остальное — не его дело.

Олаф только усмехнулся.

Я взял с собой Зарецкого. Мы выехали в полдень вдвоём, взяв по запасной лошади, и я гнал: дорога до Озёрполя была днём пути, но мы прошли её вдвое быстрее, пересаживаясь на запасных коней, когда первые начинали спотыкаться.

Озёрполь мы увидели на закате.

Ворота были закрыты, и у них стояли новички Клима, те, кого он вывел к воротам в день нашего ухода. Они увидели меня и открыли, ничего не спрашивая. На улице были люди. Они не бежали, не стояли кучками, они шли по своим делам, и каждый, кто проходил мимо, останавливался на миг. Я видел в их лицах, что они тревожились, но верили, что барон вернётся и справится. Одна баба, у колодца, спросила, не надолго ли это. Я сказал, что до завтра.

Луна встретила нас на крыльце большого дома. Она была растрёпанной, волосы выбились из-под платка, рукава закатаны, и на лице, обычно спокойном до скуки, стояло такое волнение, что она не могла его прятать.

— Справились? — спросила она, не дав мне спешиться. — Что с людьми? Потери есть?

— Сейчас не об этом, — прервал я её. — Мне нужна Агата.

Луна только кивнула.

— Она не выходит из сруба который день, — сказала она. — Но хотя бы ест. И спит, только немного.

— Это хорошо, — отозвался я. — Сегодня ночью никого к срубу не подпускать.

Луна вздохнула, но сказала, что сделает.

Зарецкий после этого разговора отправился к Агате, объяснил ей всё и отнёс аурит. Они вместе пропали в срубе до самой ночи. Я их не трогал. Я поел, переоделся и к срубу пришёл уже в темноте.

Агата вышла мне навстречу из проёма раньше, чем я дошёл до стены. Она немного похудела, руки у неё были чёрными от угля, и по лицу было видно, что она не спала несколько ночей.

— Я не уверена, что получится, — сказала она сразу, без приветствия, и чуть стушевалась. — Контур мы начертили ауритом. Но времени испытать его не было вовсе.

Я подошёл ближе.

— Ничего страшного, — сказал я. — Если не получится, алтарь будет копить силы дальше, и с ним ничего не случится. Но Разрыв раскрывается, из него повалят монстры, и времени на исследования больше нет.

Она кивнула и ушла внутрь, к Зарецкому, и я слышал, как они проверяют линии. Я стоял у стены сруба снаружи, спиной к брёвнам, и чувствовал через брёвна алтарь, тёплый, и землю вокруг него, до Браневки и до Вельчи, и Метки, которые лежали на этой земле.

— Готово, — сказала Агата из проёма и добавила тише. — Насколько всё может быть готово.

Я вошёл.

Внутри сруба, вокруг алтаря, по земле шёл круг, выведенный углём, и в двенадцати точках по нему лежали осколки аурита, вдавленные в землю. От каждого осколка к камню шла линия, и линии сходились у подножия алтаря. Агата и Зарецкий вышли.

— Мы снаружи, — сказала Агата из-за стены. — Если вдруг что-то пойдёт не так.

— Не входите, — ответил я. — Что бы ни случилось.

Я положил руки на алтарь.

По ладоням пробежала волна тепла. Сердце билось спокойно, дыхание шло ровно, и землю вокруг я чувствовал внутри себя: дорогу до ворот, воду озера, корни под срубом. Так прошёл первый час, и ничего не менялось. Потом аурит в двенадцати точках потеплел. Я почувствовал это через подошвы. От каждого осколка к алтарю потянулись тонкие нити.

Камень под ладонями резко стал холодным. Ладони прилипли к нему. Холод пошёл вверх по рукам, перекинулся на плечи и на грудь и потянулся к ядру. Сердце забилось чаще, и каждый удар разгонял кровь по телу, но кровь оставалась холодной.

Медленно начали гаснуть Метки, поставленные мной раньше. Сначала Метка за грядой: она дёрнулась и потухла, и на её месте не осталось ничего. Потом погасла Метка на Хвате. Затем на Жеребцове. Алтарь забирал их одну за другой, в качестве платы, и я не мешал ему.

Внутри становилось холоднее и холоднее. Во рту появился металлический привкус, и из носа потекла кровь. Я слышал собственное дыхание, короткое, со свистом, и слышал, как кровь капает с подбородка на угольный круг. Аурит в точках запах палёным. Ноги затекли, и я не чувствовал ступней, только холод, который уходил через них в землю и возвращался по нитям назад.

За стеной раздались тихие голоса.

— Фон поднимается, — говорила Агата. — Быстрее, чем мы считали. Может, проверим?

— Не надо, — ответил Зарецкий. — Он справится.

— Я волнуюсь, — прошептала Агата.

— Мы всё равно ничего не изменим, — ответил Зарецкий. — Садись.

По моему телу прошла волна боли. Я крепко сжал зубы, и голоса медленно ушли на второй план.

В какой-то момент по пальцам к ядру резко прошла волна тепла. Холод сменился теплом, и уже моим: я узнал его, как свой почерк на чужой бумаге. Тепло шло из камня, и я потянулся к нему и просто взял. Столько, сколько вошло в ядро, и немного сверху, даже когда в мышцах вспыхнула боль, а перед глазами потемнело. Я зачерпнул сверху, не потянувшись в алтарь глубоко, хотя чувствовал, что можно было взять и больше.

Холод ушёл полностью. Ладони сами оторвались от камня, и я сделал два шага назад. Аурит в двенадцати точках вспыхнул и рассыпался пеплом. Я опустился на доски у стены сруба, весь мокрый, рубаха прилипла к спине. Я дышал тяжело, глядя вверх, на крышу сруба и на небо над ним.

— Тим, — позвала Агата из-за стены. Голос у неё был хриплый.

— Я жив, — сказал я. — Пока не входите.

Поднялся я не сразу. Я посидел немного, пока сердце не успокоилось и зрение не восстановилось. Потом поднялся рывком и вышел на улицу. Снаружи был вечер. Прохладный воздух забрался под одежду.

— Быстро управился, — сказал я, глядя на Зарецкого с Агатой.

Они переглянулись. Агата слабо улыбнулась, Зарецкий хмыкнул.