Чёрный ратник 7 - Макс Гато

— Прошёл день, — ответил Зарецкий.

Я вытер пот с лица и посмотрел в сторону зарева. Над лесом стоял целый столб, красный, широкий, и наверху он медленно сворачивался в кольцо.

— Вот-вот откроется, — проговорил Зарецкий.

— Лошадей, — приказал я. — Нужно ехать.

Мы гнали обратно всю ночь. Зарецкий держался в седле крепко, обеими руками, и молчал. Дорога была пустой, и мы проскочили её быстро. Ночь стояла холодная, с инеем на траве по обочинам. Лошади шли в пару, и от них пахло потом и гарью, которую мы привезли на себе из леса. Зарецкий один раз спросил, чувствую ли я что-нибудь впереди, и я ответил, что да, и он больше не спрашивал.

Над лесом мерцало кольцо, и вся опушка под ним была светлой. Разрыв над Пястовом раскрылся: линия висела над грядой неподвижно, и внутри неё небо стало дырой, через которую шёл красный свет, и по этому свету вниз, к лесу текла тьма.

Оттуда, из-за гряды, твари лезли к Храбровке, потому что ближе Храбровки у них ничего не было. Где-то оттуда же, из-за деревьев, я чувствовал родную стихию, ту же силу, что текла во мне, только сильнее. Выходило, что ритуал провёл не я один. Пастух тоже успел вырасти в силе. Чем ближе мы были, тем яснее я его чувствовал, и то, что я взял у алтаря, отзывалось под рёбрами, тянулось навстречу.

Лошадь подо мной захрипела за версту до заставы и вскоре рухнула на дорогу. Я вскочил, на ходу забрал лошадь Зарецкого и рванул вперёд.

Но когда я добрался, то увидел, что Храбровка горела с восточного края. В свете огня деревня выглядела хуже, чем когда я уезжал. Изгороди с восточной стороны не было. На её месте стояла серая стена из ауры Олафа. От столба ворот до угла крайней избы, и её пытались пробить лоси. Они долбились в неё один за другим, плитами, и отходили, и снова шли, но пока аура Олафа держалась.

Сам Олаф стоял за стеной, вытянув к ней руку с клинком, и орал Климовым мужикам, чтобы те отошли от просадки. У ворот дрались сомовские, пешими, а за их спинами стоял Сомов с луком и бил по изменённым и по мелким тварям, которые лезли через створки. Северяне у кольев держали позиции, в крови и в грязи, не отступая ни на шаг. Саровские бились конными, то накатываясь на тварей с поля, то отходя назад.

Тварей было море. Изменённые лоси. Барсуки, которые выворачивали землю под кольями. Рыси на крышах. Птицы с огромными крыльями пускали вниз перья с крыльев, тяжёлые и острые, и перья входили в землю на ладонь. Пока их останавливали защитные ауры ратников. Волки с горящими зелёными глазами бросались на деревню, и их туши оставались нанизанными на копья, но их это не останавливало. Рык смешался с руганью и звоном стали.

Я влетел в бой с южного края.

Первым был лось, который шёл на стену Олафа. Он уже разогнался, плита у него была опущена к самой земле, и за ним по трухе тянулась полоса, выдранная копытами. Я вышел из Тёмного шага сбоку от него, вложил в оба клинка Чёрное пламя и ударил под плиту, туда, где она срасталась с черепом. Кость затрещала, плита лопнула вдоль, и лось рухнул на колени. Я потянулся к нему силой, используя Поглощение немного иначе, чем раньше, и забрал основу этой твари: чёрную ауру, крупицу, которая была в ней, вырвал с корнем, без всякой жалости. Лось осыпался пеплом раньше, чем умер. Толику силы, прибавившуюся во мне, я почувствовал так же ясно, как холод алтаря.

Сверху на меня рухнула птица.

Она целилась в глаза. Я отмахнулся клинком, ушёл Тёмным шагом в сторону, но птица уже взлетела, тяжело, и пошла на второй заход. Я выпустил ей навстречу Взрыв, сжатый, вверх, воздушная волна сбила её, и она упала на труху в трёх шагах от меня. Я подскочил к ней и располовинил её одним ударом.

Где-то рядом закричали.

Я бросился туда, срубая по пути головы изменённым, которые лезли через колья. Когда подскочил, увидел, что поздно: сомовский боец лежал на земле мёртвый, с разорванным горлом, а волк, который это сделал, уходил вдоль кольев. Я догнал его Тёмным шагом и снёс голову.

Дальше я закружился смертоносным вихрем. Лось за лосем ложился на землю: я уходил Тёмным шагом в сторону от плиты, выходил сбоку, бил под плиту, тянул крупицу силы и шёл к следующему. Чёрный панцирь выдерживал удары, когда я уйти не успевал. Когда последний лось рухнул, я оказался рядом с Олафом, и однорукий как раз опустил стену.

— Долго ты, — сказал он.

— Как смог, — ответил я и вытер с лица чужую кровь. — Где Ярослава с остальными?

— У кольев. Иван с ней. Матвей с Соловьёвым держат крышу.

Я рванул к ней.

Ярослава билась с изменённым медведем. Медведь был в полтора раза больше обычного, и спину и бока его закрывал костяной панцирь. Пластина к пластине, так что клинок не доставал до нутра. Зверь был изранен: на пластинах полосы от клинков, один глаз выбит, из пасти шла пена. Ярослава тяжело дышала, вся в поту и в крови, своей или чужой, не разобрать, и Алый клинок в её руке дрожал.

Я ушёл Тёмным шагом ей на помощь и вышел на холке медведя. Оба клинка я обрушил сверху вниз, и они с чавкающим звуком вошли между пластин, по рукояти. Зверь взревел и встал на дыбы. Ярослава бросилась вперёд, красной вспышкой, и вспорола ему брюхо снизу доверху.

Медведь вскинул лапы и начал заваливаться вперёд. Я видел, как Ярослава с горящими красным глазами смотрит на то, как медведь падает, и как не успевает отойти. Я ушёл Тёмным шагом к ней, схватил её за пояс, и вместе мы упали в траву в стороне от туши.

Медведь рухнул на землю и поднял в воздух облако пепла.

— Спасибо, — выдохнула она и кашлянула.

Её глаза, которые до этого горели яростью, медленно принимали человеческий вид. Она тяжело дышала, вся разгорячённая, подо мной. Я вскочил, помог ей подняться и направил к Олафу.

— Иди к нему. Помоги с крышами.

Она кивнула и тяжело зашагала в Храбровку.

На меня же почти сразу сверху бросились летучие мыши, стаей, и я раскидал их клинками, но они лезли