Божьим промыслом. Засовы и решётки - Борис Вячеславович Конофальский

«Неужели кто-то из людей прокурора решил наконец начать следствие?».

Он ошибся и не ошибся; когда дверь отворилась, после Гёльдера и ещё одного охранника с лампой в темницу вошли три господина.

Первым из них был один из ближайшего окружения графа Вильбурга, правда, имени его генерал не помнил, а за ним шёл личный секретарь Его Высочества господин Бойслер, немолодой уже и очень влиятельный при дворе человек. При нём была какая-то бумага. Уже последним в его тюрьму вошёл небезызвестный полковник Фильшнер. И тут у Волкова отлегло от сердца, потому что его военный знакомец нес с собой что-то длинное, завёрнутое в чистую материю. Длинное и напоминающее… меч. Что Фильшнер мог принести в его темницу, что похоже на меч, как не его собственное личное оружие? Тут барон пришёл в некоторое волнение:

«Неужели выпустят?».

Господа раскланялись перед друг другом. А Бойслер после приветствий развернул принесённую бумагу и начал возглашать своим великолепно поставленным голосом:

— Иероним Фолькоф, владетель Эшбахта, барон фон Рабенбург, — он, скорее всего, умышленно не упомянул, что барон ещё владетель и Шмитцена, но Волков был не в том положении, чтобы настаивать на упоминании всех своих титулов, посему он просто продолжал слушать, — ваш сеньор Карл Оттон Четвёртый, курфюрст и герцог Ребенрее, был снисходителен к мольбам многих ваших заступников и из милосердия и в честь Великого праздника повелевает даровать вам свободу, — тут секретарь отводит взгляд от бумаги, смотрит на генерала исподлобья и сообщает: — Хотя следствие по вашим многочисленным делам приостановлено не будет, — после он читает снова по бумаге: — Также сеньор повелевает в столице вам не задерживаться, а нынче же днём до закрытия городских ворот покинуть Вильбург со всеми своими людьми, — Волков, если бы сказали, то и пешком пошёл бы; он уже начинал радоваться про себя, но, как выяснилось, радовался он рано, так как личный секретарь Его Высочества продолжал, — Также вам, господин барон фон Рабенбург, надлежит выполнить волю своего милостивого сеньора, ехать во Фринланд и принять от маршала цу Коппенхаузена войско и возглавить его. Все надобные приказы и пожелания Его Высочества вы получите от маршала непосредственно.

Возглавить армию? В принципе, он готов был сделать это и без сидения в подвале. Он для того и ехал. Впрочем, генерал был согласен приступить к выполнению вассального долга, лишь бы побыстрее выбраться из темноты, сырости и крысиного помёта. И человек, доносивший веления Его Высочества, закончил:

— Сегодня же покиньте Вильбург, господин барон, вы свободны.

Бойслер свернул бумагу, а к Волкову сделал шаг Фильшнер; он развернул материю и, достав оттуда меч барона, с почтением протянул его владельцу:

— Рад, что всё так разрешилось, генерал.

— Благодарю вас, друг мой.

Волков берёт меч; он оглядывает свою тюрьму на прощание: «Храни меня Господь, чтобы ещё раз тут оказаться», и говорит своему тюремщику:

— Гёльдер, соберите мои вещи, отправьте их мне домой и не забудьте вернуть книги в библиотеку Его Высочества. Не дай Бог подумают, что забрал какую-то с собой.

После он вышел из своей тюрьмы. И поднявшись из подвала в галереи дворца, идя мимо больших окон, он поразился тому, какие прекрасные цвета его окружают. Стены, паркеты… здесь всё прекрасно. Но за ним по пятам идут те трое, что пришли к нему в тюрьму. Господа следуют молча. Даже меж собой не переговариваются. Судя по всему, они собираются провожать его до выхода из дворца. Он проходит мимо дам и господ, разбившихся вдоль его пути на группки, все те люди в прекрасных, ярких нарядах, он даже удивляется, насколько красивы, после его ужасного подземелья, их наряды; и дамы, и господа кланяются ему. Конечно, его все при дворе знают. И, конечно же, всем при дворе уже известно, что герцог освободил своего знаменитого узника. Волков отвечает на знаки приветствия. Улыбается встречным придворным, особенно тем, кого знает лично. Около парадной лестницы, что вела наверх, барон останавливается. Он оборачивается к своим «конвоирам» и спрашивает у того, кого считает старшим из этих господ:

— Господин Бойслер, дозволено ли мне будет попрощаться с сыном?

И тут вместо Бойслера отвечает ему тот самый человек из подручных прокурора, что до сих пор не сказал ему ни слова:

— В этом прошении Его Высочество вам отказывает.

Сухо и коротко.

«Отказывает».

Но этот тип безусловно знал, что Волков о том будет просить. Знал и, судя по всему, ждал его просьбу, и сообщил об отказе как будто с удовольствием. А по его лицу барон понял: этот господин также ждёт, что генерал начнёт или просить, или требовать разрешения повидаться с сыном, чтобы отказать ещё раз. Но старый солдат не дал ему подобного удовольствия, он только протянул руку полковнику Фильшнеру:

— Благодарю вас, друг мой.

Потом кивнул секретарю герцога: прощайте, и вышел из дворца на двор. Господи, как же здесь было хорошо, воздух прохладен и свеж, но вовсе не такой ледяной, как там, в подвале. А во дворе была его карета, с его лошадьми и его слугой Гюнтером.

— Господин, ваш выезд они во двор не пустили, — пожаловался его драгоценный и мудрый слуга. — Они нас ждут на дороге. С ними остался этот юный Леман.

— Ничего-ничего, пусть, — Волков похлопал своего человека по плечу. Это было не самое большое унижение за последнее время. — Сеньор велел мне убраться из города до закрытия ворот, — сообщает он слуге, садясь в карету. — Ты успеешь собраться?

— Успею, господин, не волнуйтесь, — заверил его слуга.

— Имей в виду, мне ещё нужно кое-куда заехать, кое-кому нанести визит, — говорит Гюнтеру Волков. Он уселся в свою карету, откинулся на подушки, вздохнул — и только теперь, когда оказался вне стен прекрасного дворца своего сеньора, по большому счёту почувствовал себя свободным.

— Тогда нам нужно поторопиться, господин, — вспоминает Гюнтер, закрывая дверь и садясь напротив. — Вас ждёт у нас дома человек.

— Человек?

— То Пауль Ландерс, господин. Вы его знать должны.

Волков только кивает ему: Пауль Ландерс — конечно знаю. И потом спрашивает:

— А как мой фон Готт себя чувствует?

— С ним всё хорошо, хорошо кушает, иной день уезжает и не ночует дома, — говорит слуга. —