Божьим промыслом. Засовы и решётки - Борис Вячеславович Конофальский

— Что только?

— Только он теперь не так беззаботен, как в прошлые времена. И стал ещё чаще, чем раньше, махать мечом в покоях.

«Мы все теперь не так беззаботны, как в иные времена… А мечом пусть машет, мечи нам с ним ещё пригодятся!».

Глава 30

И фон Готт встречал его во дворе. Крепкий по-прежнему, широкоплечий. Барон был рад его видеть и не стесняясь обнял своего оруженосца.

— Слава Богу, вы живы, друг мой.

— Не пришло ещё моё время, — отзывается тот. — Одна дама мне сказала, что я не умру, пока не получу рыцарские шпоры.

— Тогда вы будете жить вечно, — заметил ему Волков. И снова приобнял боевого товарища. — Ладно, сейчас поговорим, — барон повернулся к гостю, который тоже ждал его возвращения из тюрьмы. То был законный перед Богом и людьми муж Амалии. Пауль Ландерс ожидал его, он пришёл от принца, так как принц желал договориться о встрече. Принц передал, что теперь во дворце за ним следят; батюшка герцог, может, и простил своего наследника, но уроки из его выходки вынес. Теперь Волкову и принцу встречаться во дворце не следовало, потому он и прислал Ландерса.

«К дьяволу эти встречи. Шашни с молодым принцем только укрепят подозрения курфюрста в моей измене! — да и что наследник герба Ребенрее мог ему нынче предложить? Устроить заговор? Свергнуть папашу? Нет, нет, нет, нет, нет… — К дьяволу этот двор, к дьяволу весь этот Вильбург! Нужно убираться отсюда побыстрее».

И тогда Волков говорит Ландерсу:

— Передайте Его Высочеству молодому принцу ещё раз мои благодарности за его храбрый, поистине рыцарский поступок и сообщите, что я сегодня, по велению моего сеньора, до закрытия городских ворот вынужден покинуть столицу. Посему никак с ним встретиться не смогу, о чём прошу у принца извинений. Просите принца молиться за батюшку так же искренне, как я молюсь за своего сеньора, молиться и быть достойным сыном великого отца.

— Это всё, господин барон? — поинтересовался супруг Амалии. Судя по всему, он был немного удивлён.

— Нет, не всё, — ответил генерал и полез в кошелёк. Он достал оттуда золото, отсчитал двадцать пять гульденов. — Вам, Ландерс, из этого пять монет, остальное передайте вашей жене. Она заслужила. Пусть потратит на свои нужды. Она умная женщина, держитесь её.

Действительно, Амалия заслужила эти деньги. Может быть, благодаря ей он не сошёл с ума в сыром и ледяном подвале, где из живого были лишь тюремщики и крысы. И будь его подруга сейчас здесь вместо своего супруга, он дал бы ей больше денег.

Дом. Господи. Гюнтер с утра топил печи, грел ему воду. Той воды хватило бы на две ванны. Чистая одежда, сухая перина, на которую ему так и не придётся сегодня прилечь. Гюнтер и Альф Леман помогают ему раздеться.

Шуба. Он купил её недавно, и стоила она дорого. Он снимал её только тогда, когда ложился под перину. Теперь это жалкое зрелище.

— Гюнтер, погляди, можно её как-то почистить? Она меня выручила в этот раз, — говорит барон.

— Я попробую, господин, — слуга берёт и оглядывает некогда дорогой предмет одежды, и в его голосе слышится сомнение. — Но уж и не знаю, получится ли что…

Теперь, когда Ландерс ушёл и барон привел себя в порядок, пришло время поговорить с фон Готтом. Они уселись за стол. Причём Лемана, который был очень рад возвращению сеньора, Волков с собой не посадил: молод ещё, не нужно ему про всё это знать. Гюнтер поставил на стол сковороду жаренной с луком колбасы, большую миску квашеной капусты и кувшин с пивом.

— Так что там у вас вышло? — начал генерал, сам разливая пиво.

— Всё затеял этот ублюдок Гейберг, а Вальдер и остальные ему поддакивали, посмеивались, ублюдки, — сразу ответил фон Готт, беря свою кружку. — Он начал болтать, задевать нас — мы были на лестнице и ждали, когда Гюнтер привезёт вам чистую одежду, мы думали хоть что-то узнать про вас.

— Задевать вас? — переспрашивает генерал. — А промолчать вы посчитали трусостью! На то они и рассчитывали, а вы и повелись!

— Да знаю я, сеньор, просто мы с ним, с Биккелем, были в растерянности. Ведь никто нам ничего не рассказывал, гвардейцы провели вас мимо нас, и всё. Я спросил у того офицера, у которого был ваш меч, а он сказал, что случилась беда, а больше говорить не стал. Мол, молитесь за своего сеньора. Я хотел выяснить. Поэтому и не уезжал из дворца до вечера… — тут он делает паузу. — Биккель говорил мне: «поехали домой, завтра поутру вернёмся, всё уже будет ясно…». А я его не послушал… Лучше бы уехали…

— Не нужно себя винить. Запомните это, — сухо сказал барон. И поднял кружку. — За Биккеля, — они выпили, и он спросил: — Похоронили его достойно?

— Да, с этим всё в порядке, поп был, хороший поп, красиво читал, — отвечал оруженосец. — Да мы бы отбились, я думаю… В коридорах не так уж и широко, а эти дураки лезли все сразу, только мешали друг другу, можно было отбиться, там уже кто-то за стражей побежал… Нужно было продержаться немного… Не будь у одного из этих негодяев протазана. Он на галерее проткнул Биккелю живот. А потом ещё и мне в рёбра железо воткнул, негодяй пробил мне бригантину прямым уколом, рёбра мне сломал и по руке по левой попал разок. Он, честно говоря, хорошо работал, самый яростный из них был, не знаю его имени. Но я ему по голове неплохо попал. Прямо сверху. Так вот, этот с протазаном и ублюдок Гейберг и были самыми рьяными врагами.

— Ублюдок Гейберг… — повторил Волков.

— Он и вправду ублюдок — как мне потом сказала одна дама. Он незаконнорождённый сын графа Шпайера. Эти незаконнорождённые все такие, одно слово ублюдки.

— Но как вам удалось уйти от них?

— Скажу честно, сеньор, когда Биккель упал, я уже думал, что не уйду, думал, что они меня прикончат на той галерее. Но этого негодяю с протазаном Биккель порубил руку, он и отстал от меня, а у остальных были лишь мечи да кинжалы. От них отбиваться было немного полегче, но к тому времени из меня крови вылилось достаточно, стало воздуха не хватать… И я