Божьим промыслом. Засовы и решётки - Борис Вячеславович Конофальский
— И что же это были за дамы? — сразу поинтересовался барон.
И тогда фон Готт с присущей ему дерзостью заявил:
— Вам, сеньор, то знать не обязательно.
И Волкова вовсе не задел этот его тон; наоборот, до сих пор оруженосец был строг и серьёзен, и лишь теперь в этом крепком молодом человеке барон узнал своего старого фон Готта, нагловатого и болтливого парня, который для генерала давно уже стал ближе, чем просто оруженосец.
— Вы ведь сюда заявились недавно и уже здоровым?
— Да, сеньор, я уже здоров. И даже потолстел немного от безделия.
Ах, как барон был рад это слышать! Он даже позабыл про второго погибшего оруженосца и про старшего сына, с которым ему не дозволили встретится:
— Ну хорошо, а где же вы были, где вас лечили, кто вас вылечил? Или и об этом мне не расскажете?
— Это тайна, господин барон.
— Хе-хе… — давно генерал не чувствовал себя так хорошо, так спокойно. — Тайна, значит?
— Ага, тайна!
— А эту тайну случайно не Клементина прозывают? — усмехается Волков, не отводя взгляда от оруженосца.
— Ничего я вам не скажу, сеньор, — фон Готт был непреклонен, — лучше дайте мне денег. Хоть пятьдесят монет.
Скорее всего, оруженосец хотел сделать спасшей его даме подарок. Это были нужные траты. И генерал зовёт Гюнтера, чтобы тот подал ему кошель. Он не скупится, отсчитывает оруженосцу восемь золотых, что в четыре раза с лишним больше, чем пятьдесят талеров, и кладёт их на стол: держите.
— О, это то, что нужно, — молодой человек сгребает золото со стола. — Когда мы выезжаем? Сколько у меня времени?
— Времени у вас мало, — отвечает генерал. — Перед отъездом нам нужно нанести визит одному важному негодяю. Чтобы у того от нашего отъезда осталась оскомина.
— Он причастен к гибели Биккеля? — уточняет фон Готт.
— Возможно, возможно… — кивает ему Волков. — И уж точно он причастен ко всему делу против меня. Так что у вас всего два часа, не больше.
Оруженосец встаёт.
— Тогда потороплюсь. Мне потом вернуться сюда?
— Нет. Нет… — Волков немного подумал и договорился с оруженосцем о месте встречи.
Глава 31–42
Глава 31
Дворец, правое его крыло, было всё в лесах, во дворе стояли стеллажи, столы, бочки с известью. В общем, то ли ремонт, то ли что-то достраивали. Генерал высунулся в окно и крикнул кучерам:
— Прямо к ступеням подавай!
Ворота были сняты, и карета генерала заехала во двор без всяких препятствий и остановилась у парадной лестницы красивого здания. Фон Готт, Альф Леман и четверо кавалеристов из выезда следовали за ней.
Волков не стал дожидаться, пока кучер откинет ему ступеньку, а как молодой выпрыгнул из кареты без помощи и стал подниматься по ступеням к дверям. Один из кавалеристов остался при лошадях, а все остальные шли за оруженосцами, которые спешили за своим сеньором. А тот уже бесцеремонно и требовательно звонил в дверной колокол.
Звонил, звонил, звонил… Но дверь ему отворять не торопились. Он тогда бросил это занятие и, отойдя от двери, поглядел по сторонам. И увидел, что там, под лесами справа, раскрыты или вовсе сняты, чтобы не побить стёкла, окна.
— Леман!
— Да, сеньор! — отзывался молодой человек.
— Берите двух людей, вон окна… Откройте мне дверь!
— Да, сеньор! — юноша был взволнован. — А кого из людей мне взять?
— Болван, — сразу охарактеризовал его фон Готт, и за Лемана распорядился: — Ты и ты, идите с господином Леманом. Откройте сеньору дверь!
Теперь никаких вопросов уже никто не задавал, и через минуту сам Леман открыл генералу дверь.
Тут же у двери был человек, видно слуга.
— Господа, господа, что это? — он возмущался, но не очень горячо, видно от страха. — Да разве так возможно?
— Почему не открывал? — рявкнул на него Волков, а фон Готт с силой толкнул к стене и добавил: — Отвечай господину, холоп!
— Я хотел, но монсеньора нет дома…
Но генерал его слушать не стал, барон знал, куда ему идти, сам приговаривал при том:
— Нет его дома? Лживый холоп, где быть этой жирной крысе в обед, как не дома?
Он поднимался на второй этаж, в прекрасную столовую епископа. На лестнице и возле его встречали перепуганные и крестящиеся монахини и монахи, на них генерал не обращал внимания, нужно было торопиться, чтобы не дать жирному негодяю улизнуть. И, конечно, он его застал там, где и искал.
Двери ему плечом раскрыл фон Готт, те распахнулись с грохотом, и от них в стороны разлетелись монах с монашкой.
Епископ даже не попытался убежать, он просто встал со своего стула, так и стоял, таращился на ввалившихся в столовую людей глазами, полными ярости… Тут же была и какая-то мерзкая, старая, лет пятидесяти, рыхлая телесами женщина. Она сидела за столом в своём праве, как будто жена. Все пальцы её были в перстнях. А лицо вымазано белилами и румянами с той же излишней безвкусицей, с какой красят себя придворные девицы лет пятнадцати или семнадцати. Прическа рыхлой дамы была чудовищной. Глаза выпучены от страха, а рот безмолвно раскрыт.
Зато не молчал епископ.
— Как смел⁈ — срывающимся голосом едва ли не завизжал он. Лицо его перекосилось от ярости. И он потом повторил и ещё раз: — Как смел, пёс⁈
Но Волков на эти крики не обращал внимания, он почти не хромая шёл к нему, отбрасывая в стороны мешающие ему стулья, замешкавшегося лакея с подносом и стоящего на пути старого монаха, вечного спутника епископа.
— Не смей! Не смей, мужик! — вопил жирный поп, когда генерал приблизился и схватил его за волосы.– Не сметь! Не сметь, не сметь!..
А Волков откинул удобное кресло епископа и, выдирая ему седые кудри, тряс и тряс его нещадно из стороны в сторону. Сила в его правой руке ещё была, голова жирного попа моталась, а руки