Божьим промыслом. Засовы и решётки - Борис Вячеславович Конофальский

— Вошь, вошь жирная, сколько ты ещё будешь меня кусать, сколько? Сколько? Когда ты угомонишься уже?

Но в отличие от перепуганной дворни, от замершей с отрытым ртом безвкусной женщины, Густав Адольф фон Филленбург происходил из древнего воинского рода Руперталей. И даже теперь он не испугался и не сдался. Несмотря на то, что его изнеженное и заросшее жиром тело не моглосопротивляться могучему обидчику, дух его был не сломлен

— Холоп! Чернь! Чернь! — визжал епископ. — Поплатишься ещё, мужик, выскочка! Поплатишься за то! Хам!

И этой своей заносчивостью он только ещё больше разозлил нежданного визитёра. Глаза Волкова налились кровью, и он, схватив своего врага за горло, переспросил с леденящим холодом:

— Холоп, говоришь? Чернь, говоришь?

Епископ ничего уже говорить не мог, только хрипел, и тогда генерал протянул руку к ближайшему своему человеку и показал: дай мне сюда. А тот не понял и потянул было из ножен меч, но Волков гаркнул на него:

— Хлыст! Хлыст дай!

И тогда кавалерист отдал ему свой хлыст, а Волков без труда валит епископа на паркеты и ставит ногу тому на шею, на лицо и начинает хлестать, при каждом взмахе приговаривая:

— Ну, кто теперь холоп? Кто? Кто? Кого порют на конюшне, как не заплатившего оброк мужика? А? Кого, говори, гнида в обличии человеческом⁉

И бил он сильно, с замаха, с оттягом, так что богатый шёлковый подрясник полосами вздувался на рыхлом теле. И всем было слышно даже, как хлыст рассекает воздух:

Фитть… Фитть…

И тут Густав Адольф фон Филленбург, епископ вильбургский, пухлой, почти бессильной ручкой себя пытаясь закрыть от жалящих ударов, завизжал яростно, уж и не понять было — от нестерпимой, обжигающей боли или от неслыханного оскорбления. Оскорбления такого, которого он не испытывал за всю свою долгую и мерзкую жизнь:

— Аа-а!.. Аа-а!.. Аа-а!.. — орал он что было сил. — Холоп!.. Не прощу, никогда не прощу, никогда!.. Ха-а-лоп!.. Чернь! Хам!

Но тем он ещё больше распалял генерала, тот, убрав с лица епископа сапог… раззз… дваа… трии… всё с той же беспощадной силой, с яростью, ещё три раза подряд огрел старого попа по шее и дряблой щеке. После каждого такого раза на коже епископа тут же вспухала страшная багровая полоса. А ухо у него треснуло, разорвалось сверху, и из него на белый подрясник и светлый паркет разлетелись капли крови.

И тут он уже не выдержал и стал в голос молить Бога:

— Господи избави. Господи избави… Господи, Господи, Господи…

— А-а, крыса… В какие-то веки Бога помянул, — с удовлетворением произнёс Волков, переводя дух. — Ну что же, мне как Рыцарю Божьему не к лицу казнить просящих Господа о милости.

Генерал и остановился, тяжело дыша. Он не глядя протянул хлыст его хозяину, а после сказал:

— Не убиваю тебя лишь потому… — барон наклоняется и снова ставит сапог на лицо епископа, — что брат твой просил за тебя. А брата твоего я уважаю.

— Сдохнешь сам скоро, — проскулил епископ из-под его подошвы — и так как после этого генерал с силой нажал ему на лицо сапогом, да ещё и покрутил подошвой на ранах, словно давил какого-то земляного гада, снова стал орать: — А-а-а!.. Аа-а!..

А барон тем временем пришел в себя и огляделся… Он вспомнил тот самый раз, когда был в этой зале впервые. Разве смел он подумать тогда, что явится сюда ещё раз, к тому же с такой миссией? Барон взглянул на женщину. Та остолбенела на своём стуле, сидела, таращилась на него, даже рта не закрыла. А он увидел на столе, подле тарелки, великолепные чётки с распятием, насыщенный зелёный малахит в которых перемежался с красивыми золотыми бусинами.

— А вот это я возьму, — сказал генерал, беря чётки. — Слышишь, подлый, я забираю твои чётки. Чтобы напоминали мне про этот прекрасный день.

— Вор, — хрипит из-под его подошвы епископ Вильбурга. — Хам и вор.

Он так и не сдался, и едва его перестали бить, старый негодяй начал злословить снова. Но Волков на него уже внимания не обращал. Он увидал золотой кубок изумительной работы. Такой уместен был на пиру, за праздничным столом. Барон берёт и его, выливает из него вино прямо на скатерть, рассматривает быстро и кидает кубок фон Готту: держите. После поворачивается и спокойно идёт к выходу. Все люди его идут за ним. А епископа монахи и слуги стали поднимать с паркета, сажать в кресло, а женщина, наконец оправившись, принялась запоздало рыдать.

Волков сел в карету, и фон Готт, передав чашу Гюнтеру, спросил у барона:

— Ну, попа мы выпороли. А теперь куда?

— На войну, в Швацц, — отвечал своему оруженосцу сеньор.

— Угу, понял, — говорит молодец смиренно. — Покоя нам не ждать.

Глава 32

Теперь он торопился. Но… торопился не на войну, торопился в Мален, навести там порядок, вернуть своё влияние и разогнать осмелевших Маленов обратно по их захудалым поместьям. И церемониться со всеми этими Гейзенбергами, Ульбертами и Раухами он не собирался. Как они с ним, так и он с ними будет. Милости и защиты от сеньора он вкусил предостаточно… Сначала тот давал ему право действовать и мстить, а потом находил поводы кинуть в ледяной подвал.

«Хитрый человек! — устроивший так, что его безмозглая жена сама отвезла наследника во дворец сеньора. — Сама бросила агнца своего в когти орла!».

Но вот он не мог злиться на жену. Что она могла поделать? Как могла поступить в этом случае? Женщина делала то, что естественно для всякой жены: поехала к своему родственнику, пасть в ноги и просить за мужа, и взяла для жалости своих малых детей. А тому только этого и нужно было.

Так Волков и ехал, в обиде на сеньора и в разочаровании женой. Но теперь он сделал для себя выводы на будущее… И поэтому возвращаться в Вильбург на переменчивую милость герцога впредь не собирался.

«Нет-нет, в Вильбург больше ни ногой».

Барон размышлял о том, что дом в столице надо бы продать, а на вырученное серебро купить всё надобное, от пушек до мебели, и начать уже обживать замок. Да. Теперь у него был замок. Пусть пока без мебели и внутренних убранств,