Божьим промыслом. Засовы и решётки - Борис Вячеславович Конофальский
«Ах, как было бы славно иметь возможность с четырёх совков пороха кинуть ядро больше чем в пуд весом на пятьсот саженей. И смотреть, как оно разносит в куски и щепки пушки рискнувшего осадить замок врага! Глядеть на то, как разбегается от битых пушек их прислуга».
Хотя он понимал, что и покупка таких пушек, и их путь к его замку будут нелёгкими. Но как они усилят его дом!
Но даже не эти мысли о могучих орудиях успокаивали его. Главное было в другом.
«Не до меня сейчас курфюрсту. Даже если я ослушаюсь, он не обо мне будет думать. Я для него при сложившихся делах не больше чем досада».
Вообще Волков ещё не решил, что ему делать: сразу заехать к себе в замок и, сказавшись больным после подвалов, отказаться от принятия армии цу Коппенхаузена и начать готовиться к противостоянию; или принять армию и потихонечку копошиться на войне, тянуть время, пока замок не будет готов к осаде. И главное, он ещё не знал, как высвободить Карла Георга, как вырвать наследника из лап сеньора. Он думал, что ему в этом случае может помочь Агнес. Этим тайным делом, конечно же, он бы взбесил сеньора, по сути объявив войну. И был ещё один способ, не такой вызывающий… Брунхильда. Она всё равно хотела уехать из Ланна…
«Почему же не обменять её на сына?».
Волков думал, что она будет не против вернуться в Вильбург ко двору, да и у герцога с новой фавориткой что-то не ладилось… И он пришёл к выводу, что этот способ можно попробовать, а уж если не выйдет… тогда уже за дело придётся взяться «деве прекрасной», его «племяннице».
В общем, ему было о чём подумать, пока он возвращался в свои уделы.
* * *
Мален встретил его ледяным дождём и слёзными причитаниями родственников Кёршнеров. Те были ему, конечно, рады, и им было на что пожаловаться. Весть о том, что барон вернулся, всколыхнула город.
— Так, значит, сеньор вас миловал? — это был главный вопрос, который задал ему Дитмар Кёршнер. Он волновал не только родственника, но и всех горожан вообще.
Обнаглевшие Малены начали возвращаться в город, и первым делом они выпустили из тюрьмы всех своих приспешников. Один из Ульбертов, молодой Ханс Иоганн, верхом на коне догнал прямо у городского магистрата сенатора Гумхильда и начал на глазах у всего народа хлестать его плетью, а когда тот упал, так ещё потоптал его конём. Гумхильду пришлось бежать из города и прятаться. И хорошо, что бежал он с семьей, так как в ту же ночь его дом был разграблен некими злоумышленниками. Будь он дома, его бы могли и убить. Других подобных случаев было множество, просто этот был самым вопиющим. У Кёршнера отобрали две подводы с товарами. Грабили лавки «друзей» Волкова. Били их. Позорили их жён, задирая женщинам подолы на улице, на рынке.
Растерявшаяся стража не знала, кто теперь в городе главный, так как бургомистр и сенат города притихли и старались не показываться в публичном месте. Кёршнеры и Фейлинги стали укреплять свои дома, покупать оружие и нанимать добрых людей… из Эшбахта. Хуго Фейлинг первый додумался до того, чтобы позвать в город отряд в шестьдесят человек, которым взялся командовать прапорщик Руди Безрукий. Именно их появление и упредило другие бесчинства. Ещё одним человеком, послужившим порядку, был городской епископ отец Бартоломей. Он читал с кафедры проповеди, в которых призывал к сохранению порядка. Именно три этих человека, епископ, Фейлинг и Кёршнер, и удержали город от полного подчинения возликовавшим Маленам. Тем не менее многие люди из партии Эшбахта начали тайно вывозить из города свои ценности, прятать их где только могли.
Особые бесчинства прошли в городе две недели назад, когда в город пришёл отряд из пятидесяти людей герцога при двух офицерах. По слухам, пришли они, чтобы помочь Гейзенбергам подчинить город и вернуть свою власть. Тут уже и Фейлинги с Кёршнером испугались.
— Руди Безрукому и его бродягам свернут теперь шею! — орали на улицах приспешники Маленов. Но офицеры герцога в городские распри не лезли, а, отдохнув немного, ушли через южные ворота.
Город был почти без власти, колеблющаяся горожане ждали, чем всё закончится. Сенат города не собирался два последних месяца, а стража боялась кого-то задерживать — вдруг это кто-то из победителей. В общем, всё было зыбко. И только появление барона внесло ясность.
— Так, значит, сеньор вас миловал?
— Миловал, миловал, — уверенно отвечал Волков. Сейчас ему нужно было придать уверенности своим сторонникам. Но он понимал, что одними словами этого не сделать. Нужны были видимые поступки.
— А кто этот Руди Безрукий? — Волков что-то никак не мог вспомнить такого прапорщика из своего Эшбахта. А силы этого офицера, скорее всего, ему могли понадобиться.
— Но как же? — удивился Дитмар Кёршнер. — Он же состоял при вас оруженосцем, бывал у меня в доме много раз. Сейчас никак не вспомню его фамилию.
И тут до генерала дошло:
«Руди… Это же Рудольф… Безрукий…».
— Хенрик! — воспоминает он.
— Конечно же, Хенрик, друг мой, именно так его прозывали.
И тут барон обрадовался: во-первых потому, что Хенрик был неглуп, а ещё потому, что взялся за такое дело, исход которого был неясен. Не стал раздумывать: а вернется ли сеньор из тюрьмы, выйдет ли живым, и что мне будет, если не выйдет? Нет, он не гадал, а просто пришёл, когда был нужен. Не струсил, собрал людей и привёл их на помощь его друзьям.
«Несомненно заработал себе авторитет и среди горожан. Всё-таки хороших мне давал Господь оруженосцев».
— А кто платит ему и его людям? — интересуется Волков на всякий случай, хотя тут и так всё ясно.
— Мы с Хуго, — отвечает ему родственник.
— Как мне всё это надоело, — генерал устало покачивает головой. — Но опять, кажется, придётся учить этих необучаемых людей, — он глядит на Кёршнера. — Дорогой родственник, пошлите кого-нибудь за Хенриком, нужно торопиться, пока Малены не разбежались из города.
Ну а Малены и их приспешники тоже прознали, что их бич, их гроза