Родина или Смерть - Василий Павлович Щепетнёв

— Так уж и ошибки…

— Его зевок в матче со Стейницем общеизвестен, но таких зевков было множество. Взять хоть матч девяносто третьего года с Таррашем. Первая партия, позиция после семнадцатого хода белых. Чёрным всего-то и нужно вывести чернопольного слона на в4 и сделать рокировку, с полным уравнением, что рекомендовано во всех учебниках того времени. Или они могут поставить своего ферзя на f5 или g4 с разменом — и опять равенство. Но Чигорин делает с виду активный ход, ставит коня на f4. Нападение на ферзя! Однако нападение мнимое, ферзь может перейти на безопасное поле, и получится выпад коня в никуда. Но у белых есть другой, лучший вариант — двинуть пешку е вперед, отдавая ферзя, зато сразу выигрывая партию. Каково?

— Я не помню той партии, — признался Эльдарчик.

— Вот и многие не помнят. Но дело не в конкретной партии, важно другое — понять, почему шахматисты высочайшего уровня допускают элементарные ошибки? А отсюда недалеко и до проблемы более широкой: почему люди вообще допускают элементарные ошибки? Гражданину нужно в Кисловодск, он идет в кассу за билетом, и, протягивая деньги, произносит: билет до Симферополя на завтра. Ошибку он замечает, только воротясь домой. Бегом-бегом в кассу, меняет билеты. Хорошо? Но на завтра, придя на вокзал, обнаруживает, что забыл билет дома. Почему?

— Не хочет он в Кисловодск, — предположил Эльдарчик.

— Хочет. У него профсоюзная путевка в санаторий за победу в соцсоревновании, он мечтал увидеть Кавказ, побывать в местах, описанных Лермонтовым, попить целебного нарзану…

— Бывает. Рассеянный с улицы Бассейной.

Разговор угас. Я записывал мысли по поводу второй партии, где грубейшим образом ошибся уже доктор Тарраш. Вдруг и в самом деле напишу? Название уже придумал — «Зевок».

«Зевок» — хорошее название. Универсальное. Потому что зевают все: шахматисты, министры, капитаны кораблей, граждане, которым очень нужно в Кисловодск. Зевают и не замечают, как рушится партия, как ложится под откос целая жизнь — беззвучно, словно пешка, скатившаяся со стола на ковёр.

— Михаил Владленович, — наконец собрался духом Эльдарчик. — Михаил Владленович, можно вас спросить?

— Спрашивай.

— Зачем вы их убили, Михаил Владленович?

— Кого именно, Эльдар?

— Тех, около порта.

— Ты бы хотел, чтобы они убили меня? Тебя? Леокадию Петровну?

— Ну почему убивать? Ведь вы их сначала ранили. А потом подошли вплотную, и добили. Я видел, — добавил он через силу.

— А ведь сказано было — лечь на пол и не высовываться. Пуля, она дура, особенно автоматная.

— Но — почему? — не унимался Эльдарчик.

— Потому. Оставлять врага за спиной — тактика так себе. Особенно если он пытается тебя убить.

— Неужели человеческая жизнь для вас ничего не значит?

— Человеческая жизнь для меня значит очень многое. Особенно собственная. И я сделаю всё, чтобы её сохранить. А поднявший меч — от меча и погибнет. Ты подумай на два хода вперёд. Предположим, я оставил раненых бандитов лежать на земле.

— Предположим.

— Их находят, спрашивают, что и как. Они отвечают, что некто Чижик стрелял в них и ранил. Мигом полиция прилетает на «Металлурга Аносова», забирает меня, а, заодно, и вас тоже, и что будет дальше — покрыто мраком. А так на утро найдут три трупа, и решат, что погибли они в бандитской разборке за контроль над портом. А хоть бы и знают, что убил их кто-то из нас, но доказательств-то нет. А мы уже в море.

— Это просто повезло, что корабль сразу отчалил.

— Ты думаешь, повезло?

— Ну…

— Смотри: — сначала в гостинице подкидывают шахматистам всякое мумбо-юмбо, потом у Ларсена тиф, потом ром с древесным спиртом. Кто-то прицельно хочет разрушить турнир. И смерть двух гроссмейстеров от бандитской руки — чем не концовка?

— Но кому это выгодно?

— У меня нет ответа. Но раз мы остались живы, нужно пользоваться возможностью — думать. Как вариант — показать миру, что на Кубе хаос, эпидемии, разгул преступности, а власть ни на что не годится. Пора менять.

— Вы так считаете?

— Поищи другие варианты.

— Поищу, — пообещал Эльдарчик, и ушёл. Время чистить картошку. И думать.

Он ушёл, а я ещё долго смотрел на закрытую дверь. Мальчишка. Совсем ещё мальчишка, который неделю назад знал о смерти только то, что она бывает в конце книжки. Теперь он знает больше. Слишком много для его возраста — и ровно столько, сколько нужно, чтобы никогда уже не стать прежним.

Я поймал Би-Би-Си. Над Атлантикой радиоволны летят вольно, не ведая ни преград, ни глушилок, и слышимость превосходна. Главной новостью был ожидающийся визит госсекретаря США Эдмунда Маски в Гавану. По мнению неназванных экспертов, речь пойдет о нормализации отношений между двумя странами. Судьба братьев Кастро по-прежнему неизвестна, никаких заявлений по этому поводу кубинское правительство до сих пор не сделало. В Гаване всё спокойно, военные ушли с улиц в казармы. Советский Союз не комментирует перемену в политическом руководстве Кубы.

О нашем турнире — ни словечка. В самом деле, до турнира ли, когда в мире такие пертурбации?

Заглянул Олег Юрьевич, спросил, не хочу ли я отправить радиограмму кому-нибудь. Радиограмма — дело непростое, всякая должна заверяться старшим помощником капитана, и вообще, сейчас режим радиомолчания, но насчёт меня пришло особое распоряжение с самого верха. Иначе неизвестно ещё, взяли бы меня на борт, меня и всю нашу честную компанию.

Я поблагодарил старпома, но сказал что нужды в радиограммах в данный момент нет.

И в самом деле, кому мне отбивать радиограммы? Я уже послал «Чижик жив, здоров и летит домой». Одну Ми, Фа и бабушкам, другую — папеньке. Лисе и Пантере посылать не стал, не знаю адреса, а на деревню в Вашингтон — не дойдет. Да и в Вашингтоне ли они?

А больше посылать радиограммы некому. Впрочем, радиограмма — это ведь не письмо. Это несколько слов, вырванных из себя клещами, просеянных через чужую аппаратную, переписанных чужой рукой. Слова, которые летят над океаном, как перелётные птицы, — и никогда не знаешь, долетят ли они до адресата или собьются с пути и упадут в воду. Мне почему-то