Родина или Смерть - Василий Павлович Щепетнёв

Начать я решил с клубничного.

— Вы заметили, что пишут газеты о Кубе? — спросил Луи, разделавшись с первым раком.

— Ничего не пишут.

— Именно. Куба объявлена зоной молчания. Пресса получила указание: Куба не должна упоминаться ни в позитивном контексте, ни в негативном. Вообще не упоминаться, будто и не было никакой Кубы никогда. Вплоть до особого распоряжения.

— Э! — воскликнул я по-испански.

— Но знакомый экономист, академик Бартиросян, сказал, что пишет большую статью о переменах в кубинской экономике. По поручению правительства. Что возвращение на Кубу американских компаний — это не отказ от революционных достижений, а мера, схожая с Новой Экономической Политикой, курс на которую провозгласили в двадцать первом году. И что Советский Союз по-прежнему будет оказывать всемерную поддержку народу Кубы.

— Э! — повторил я.

— Но на самом деле — нет.

— Что — нет?

— Не будет. Экономические отношения с Кубой отныне только на рыночной основе. Выгодно — по рукам. Не выгодно — пардон, мимо. Посчитали, сколько ушло на Кубу за двадцать лет, прикинули, сколько уйдет за следующие двадцать, и решили — табачок врозь! Отказ от финансирования Кубы по эффективности можно приравнять к открытию и разработке крупного золотоносного месторождения. Даже очень крупного.

— А как же вот это вот всё? — подал я ожидаемую реплику.

— Никак. Все военные объекты закрываются, таково соглашение с Америкой.

— Соглашение? — ненатурально удивился я.

— Вы, конечно, ничего не знали, — добродушно усмехнулся Луи. Добродушный крокодил, в Нил на завтрак пригласил. На пиво и мороженое.

— Не то, чтобы не знал…

— А сейчас готовится встреча Стельбова и Картера во Франкфурте, и вы, конечно, тоже не в курсе, — и Луи посмотрел на летное поле, с которого совсем недавно взлетел самолет с Лисой и Пантерой..

— Не то, чтобы не в курсе… — промямлил я, но добавил капельку таинственности.

— Вот я и того… рассказываю, — и Луи принялся за второго рака, а я — за апельсиновый шарик. На Кубе я мороженое не видел. Может, и потому, что с электричеством перебои, как готовить, растает же. Жарко на Кубе. Или просто не попадалось на глаза.

Мороженое я ел неспешно, со вкусом, словно разыгрывал защиту Каро-Канн за чёрных.

И вынудил Луи нарушить паузу первым.

— Голомбек в лондонской «Таймс» рассказал о гаванском турнире. Читали?

— Я «Комсомолку» читаю.

— Пишет, что мемориал Капабланки был организован из рук вон скверно. Куда хуже, чем прежде.

— С «прежде» сравнивать не могу, был на Кубе в первый раз.

— То колдовством участников изводили, то едой несвежей кормили, один гроссмейстер с тифом слег, а напоследок всех фальшивым ромом отравили.

Я вздохнул.

— Но благодаря советскому чемпиону Чижику и русской водке удалось спасти мировую шахматную элиту, — продолжил Луи бодро. — А если бы не вы, Михаил, турнир бы вошел в историю, как Мемориал Смерти, — и он испытующе посмотрел на меня, да так, что я чуть не поперхнулся, и третий шарик есть не стал. Довольно.

По пути домой я обдумывал сказанное Луи, и с каждым километром мысли мои становились печальнее.

У дома на клиентской скамье меня ждали. Да, клиентская скамья. В нашем доме живут отзывчивые, чуткие люди, к которым нередко обращаются за помощью. Решить тот или иной вопрос. Но после известных событий Дом на Набережной стал режимным: чужого во двор не пропустят, милицейская охрана бдит. И потому, когда приходят просители, или, как их зовут обитатели Дома, клиенты, хозяин либо загодя предупреждает охрану, либо подтверждает ex tempore, по телефону: да, жду, пропустите. А если хозяин отлучился, и никто по телефону не отозвался, можно посидеть на скамейке. Или уйти. Но обычно сидели. Вот как сейчас сидят. Не очень удобно, но безопасность превыше всего.

Позавчера мне позвонила Галина. Галина Леонидовна Брежнева. Попросила помочь хорошим людям, Белле и Рустаму. Проблемы у них: хотят в Израиль, а их не пускают.

К просьбам Галины я отношусь с опаской: женщина она добрая, и добротой этой порой пользуются проходимцы, взять хоть историю с Андрием Сливой, которая началась как комедия, а кончилась трагичнее некуда. Но отказать Галине я не мог, да и не хотел.

Я притормозил, посигналил, и клиенты, женщина и мужчина в полном расцвете сил, обрадовались. Не мне, думаю, а тому, что ожидание закончилось. Радостно подошли к Матушке Волге, радостно устроились на заднем сидении, радостно въехали во двор, радостно поднялись в лифте, радостно прошли в гостиную, и радостно уселись на гостевые места у круглого столика из мастерской Гамбса, девятнадцатый век. Ну, это я вообразил, что радостно. Для собственного успокоения. Неудобно конечно, и перед ними, и перед собой, но что делать?

Для начала я предложил клиентам на выбор «боржом», «пепси» или кофе — растворимый, конечно.

А потом перешёл прямо к делу.

— Вы имеете или имели отношение к военным и государственным секретам? — важно спросил я.

Белла и Рустам переглянулись.

— Нет. Не имели, — ответила за обоих Белла.

— Вы состоите под судом или следствием? Есть ли у вас непогашенная судимость? — продолжил я.

— Не состоим, судимостей нет, ни погашенных, ни непогашенных, — уже увереннее ответила Белла.

— Имеются ли у вас долги и кредиты?

— Нет, — ответила Белла.

— Да, — ответил Рустам. — Три месяца за квартиру не платим. Свет, вода… Только телефон и вносим.

— Нехорошо. Нужно заплатить.

— Мы заплатим, заплатим. Займём денег, и заплатим, — сказала Белла.

— Погодите, погодите, погашать старые долги за счёт новых не лучшая идея, — я был суров, но справедлив.

— Нам одолжат друзья. Без формальностей, — сказал Рустам. — И не будут требовать немедленной отдачи. Никто и не узнает.

— Разве что так, — согласился я. — А то, знаете, бывает: уже и визы получены, и билеты куплены, а потом появляется друг с требованием возвращения ста рублей, и — начинай всё сначала.

— У нас есть настоящие друзья, — не без гордости сказал Рустам.

— Отлично, — и я поставил галочку в своем блокноте. Люди воспринимают тебя серьезнее, когда ты что-то записываешь, поскольку доверие к бумаге у нас больше, чем к словам. Ну, кто будет держать в памяти чужие проблемы? И свои-то не всяк упомнит.

— Идём дальше.