Родина или Смерть - Василий Павлович Щепетнёв

кажется, что мои слова уже не долетают. Никуда. Хотя, конечно, миллионы любителей шахмат помнят, что в Гаване идёт шахматный турнир, и в нём участвует чемпион мира, краса и гордость советских шахмат Михаил Чижик. Помнят, но особо не волнуются, понимая, что Гаване сейчас не до шахмат. Вот подуспокоится ситуация, устаканится, тогда и вернутся сообщения о турнире.

Старпом ушёл, у него много работы. Я же продолжал размышлять: две телеграммы, вернее, радиограммы — это нормально, или нет? Земную жизнь пройдя до половины, мне некому подать благую весть. Ладно, не до половины, до трети. Плюс, минус.

Заглянул на огонек и Сергей Михайлович, корабельный врач.

— Вы свободно понимаете по-английски? — это он на Би-Би-Си отреагировал.

— Более-менее, — поскромничал я.

— И говорите?

— Более-менее, — повторил я.

— Я вот тоже… изучаю. Хочу перевестись на круизный лайнер, а там язык нужен.

— Всё в вашей власти, Сергей Михайлович.

— Вы как его учили, английский язык?

— Сначала школа, специальная, углубленная. Книги читал, газеты — «Morning Star», «Московские новости» — это словарный запас. Радио, Би-Би-Си — для привычки понимать на слух. Но всего важнее живое общение.

— И с кем же вы общались?

— Ещё в школе ходили в университетский клуб, у нас в университете иностранцы были. Англичане, индийцы, немцы…

— А немцы-то зачем?

— Немецкий шёл вторым языком.

— Вторым языком… — протянул доктор не без зависти. Потом добавил:

— Но вы же ещё и по-испански говорите?

— Это уже потом. Турниры занимают недели и недели. Что делать после игры? Можно в преферанс резаться, а можно язык изучать. В Германии — немецкий, в Англии — английский, и так далее.

— Меня на турниры не посылают, — вздохнул Сергей Михайлович.

— Но книжки читать вы можете. В свободное время. Фантастику, детективы, классику. И радио слушать. Вон какой шикарный приёмник!

— Конечно, — согласился он, но без воодушевления. Если бы какой-нибудь волшебный укол был, а лучше таблетка, проглотил, запил стаканом воды и наутро — хау ду ю ду! Тогда бы мы явили миру истинную мощь русского характера…

С Би-Би-Си я перенастроился на VOA.

В Вашингтоне час пополудни.

Мы поднялись. Время заняться делом.

Прошли в медотсек, вымыли руки, накинули белые халаты. Ритуал как неотъемлемая часть науки медицины.

— Как наша больная? — бодрым докторским голосом спросил Сергей Михайлович.

— Наша больная идет на поправку, — столь же бодро ответила Леокадия Петровна. Она взяла на себя труд сиделки, и, похоже, трудом избывала и сомнения, и тягостные раздумья.

Панчита выглядела на троечку. С минусом. С жирным таким минусом. Но всё относительно, вчера таких минусов было два. Пулевое ранение — это не пустяк, совсем не пустяк.

— Температура?

— Тридцать семь и три.

Я взял руку Панчиты. Пульс немного частит, но это нормально в её состоянии. Наполнение, напряжение и форма вполне удовлетворительные.

— Верной дорогой идешь, компанеро! — сказал я по-русски.

— Иду, — согласилась она. Голос слабый, но хорошо, хоть такой есть.

Вдвоем с доктором мы осмотрели нашу больную, и пришли к выводу, что положительная динамика есть. Небольшая, но несомненная. А почему бы и не быть? Оперирована в золотой час, операция прошла благополучно, организм молодой, и главное, пуля прошла навылет, не повредив критические зоны. Хорошо, что братской Кубе не успели поставить АК-74, во всяком случае, у напавших на нас был старый АКМ. И стрелял человек посредственно — в Панчиту попала лишь одна пуля из длинной очереди.

— Вы, Леокадия Петровна, отдохните. Я подменю вас, — сказал я. — А потом меня сменит Сергей Михайлович.

— Разумеется, — подтвердил доктор.

Вчера он допытывался, где я научился оперировать, если выпустили из института всего два года назад. В институте и научился, ответил я, на то и институт — учить. Ну, и спецкурсы. Приставка «спец» снимает многие вопросы. Где купил джинсы? В спецмагазине. Где отдыхал? В спецсанатории. Где обедаешь? В спецбуфете. И так далее.

Мы с Панчитой остались одни. Она закрыла глаза, а я начал петь колыбельную.

Пел я тихо, и голос мой в пустом медотсеке звучал странно, как будто пели на сцене Большого, а мы слушали с галёрки. Снаружи гудел океан, и этот гул был старше всех колыбельных на свете.

Я смотрел на бледное лицо Панчиты, на её закрытые глаза с тёмными ресницами, и думал: вот так, наверное, и выглядит надежда — бледная, слабая, с температурой тридцать семь и три.

Но живая. Пока живая. А это уже немало. Это уже почти всё.

14 октября 1980 года, вторник

Слепое пятно

— Провожаете? — спросил меня Виктор Луи.

— Провожаю, Виталий Евгеньевич, провожаю.

Он тихонечко запел:

А ты, улетающий вдаль самолет

В сердце своем сбереги…

Голос слабый, но не фальшивит, и то радость.

— Сами, значит, не полетели? — закончив припев, опять спросил очевидное Виктор Луи. Провоцирует? Поддразнивает? Хочет понять позицию на доске?

— Зачем мне ярмарка, что мне делать на ярмарке, — ответил я спокойно.

Ольга и Надежда улетели не в тайгу, а в Германию, на книжную ярмарку. Сначала самолетом в Берлин, а уже из Берлина — во Франкфурт, что на Майне.

— Другие бы за возможность побывать в Германии глаз бы отдали, или почку.

— Это глупые другие, не так их и много, — возразил я.

— Не скажите, не скажите. Из Кубы уже сто тысяч сбежали с начала года, — и посмотрел на меня испытующе.

— Так не в Германию же, — возразил я.

Самолет превратился в точку, а потом и вовсе скрылся с виду. Как провожают самолеты, совсем не так, как поезда.

— А как вам показалась Куба? Свежим непредвзятым взглядом?

Это походило на прощупывание.

— Жарко, — ответил я. — Жарко и влажно. Постоянно дожди, грозы… Весной, говорят, много лучше, но я не был на Кубе весной, а осенью — вот так.

Мы помолчали, и я совсем уже было собрался покинуть депутатский зал Шереметьево, как Виталий Евгеньевич предложил:

— Давайте немного посидим в буфете. Здесь и пиво приличное, и, говорят, даже раки бывают.

Я не отказался. Пивом не соблазнился, но решил, что Луи неспроста меня зовёт.

В буфете— депутатском буфете, для других закрытом — Луи взял пиво и тарелку раков, я — мороженое в вазочке. Называлось оно