Божьим промыслом. Засовы и решётки - Борис Вячеславович Конофальский

Холодным вечером после дождя господин Леопольд Раух фон Аллемюль с единственным четырнадцатилетним сыном Оттоном и слугой решили до закрытия ворот покинуть город на телеге. Но кто-то из Фейлингов вовремя заметил их и сообщил своему господину. А тот доложил об этой новости генералу. Ещё даже не стемнело, когда Раухов перехватили у Ворот Утиного пруда, и нашёл их именно отряд, в котором был сам Волков. Судьба несчастных была предрешена. Им не дали даже шанса достать оружие, не стали слушать их слов, люди барона просто быстро и деловито перекололи всех троих. После чего их имущество вместе с телегой и конями Хенрик забрал себе. Фон Готт не постеснялся поучаствовать в этом деле, он подъехал к генералу, отряхивая кровь со своего меча, когда тот глядел, как солдаты копаются в телеге Раухов. А фон Готт и проговорил:

— Это им, собакам, за Биккеля.

Его сеньор не думал, что эти несчастные, валяющиеся возле телеги, как-то причастны к смерти его оруженосца, но все они были Маленами, а значит, должны были нести наказание.

«Чем меньше этих негодяев, тем меньше потом будет хлопот».

Причём сам он не то чтобы прятался, наоборот, барон делал всё, чтобы в этих облавах его видели горожане.

«Пусть все видят! Я тут суд, я тут возмездие».

А ещё генерал знал, что уже через пару дней обо всём, что происходило в городе, будет знать его сеньор.

«И пусть знает. Или он думал, что, забрав у меня сына и продержав меня в подвале, поставит меня на колени?».

В эту же ночь Альмстад по кличке Ёж выяснил, что Карл Христофор фон Гейзенберг прячется в небольшом доме своей любовницы на улице Башмачников. Хенрик лично поехал туда с ним, взяв с собой два десятка человек. Вломился в дом, вытащил Карла Христофора и убил его прямо на мостовой, сначала его самого, а потом ещё и двух слуг, что были при нём.

На следующее утро в городе всё было тихо, трупы несчастных убраны ещё до утра и за счёт города отправлены к родным. И как будто по заказу, после нескольких дней дождей в это утро на синем небе сияло теплое солнце. И солнце заглянуло в столовую, в которой завтракали господа.

«Ну вот так вот, и солнце за меня».

На церквях, словно радуясь теплым лучам, зазвенели колокола, а лакей доложил, что к барону пришёл из магистрата посыльный от сенатора Виллегунда. Когда посыльного допустили к господам, тот сообщил, что сенат, хоть и не в полном составе, этим утром возобновил свою работу.

— Прекрасно, — констатировал генерал. — Вот жизнь и возвращается в город.

Они с Хенриком и Кёршнером продолжили завтрак из жирных осенних куропаток, зажаренных с медом, а хозяин дома меж тем говорит:

— Как же хорошо,когда вы здесь, дорогой родственник. Здесь или в своём Эшбахте. Это без разницы. Главное, чтобы были рядом.

— Да-да, — поддержала его хозяйка, — когда вы тут, дорогой наш друг, в городе становится так покойно.

Хотел бы он сказать им, что теперь всё время будет рядом, да не был в том уверен, и поэтому отвечал генерал так:

— Если меня нет, так зовите прапорщика Хенрика, он вам будет верным другом.

Кёршнеры всё понимали и были согласны на Хенрика.

Глава 33

Он думал задержаться в Малене ещё на день, хотел встретиться с некоторыми своими сторонниками, заехать в графский дом, посмотреть, как идёт ремонт, посетить епископа, своего духовника. Но не вышло, сели они вдвоём с Кёршнером снова поговорить о делах, связанных с банком. Думали, когда уже назначить съезд учредителей, говорили, что как раз после Рождества будет удобно, и речь тут зашла о том, что война может помешать их планам, так как генерал, возможно, к тому времени будет в Винцлау.

— А отказаться от той войны вам никак нельзя? — интересуется тогда его родственник.

— А вы разве не знаете, что я стеснён своей вассальной клятвой? — мрачно замечает Волков. — А теперь и ещё кое-чем… Теперь мой сеньор держит меня за горло. Крепко держит.

— Ах да… — говорит Кёршнер и понимающе качает головой. — Баронесса нам сказала, что наш любимый юный барон Карл Георг остался при дворе герцога. Ах, как он будет там без своей маленькой лошадки?

В ответ барон только сокрушённо кивает головой, и тогда Дитмар Кёршнер, желая поддержать сановного родственника, и добавляет:

— Мы все будем молиться за то, чтобы Его Высочество вернуло нам нашего юного храбреца, — он чуть ждёт: — А вам, дорогой родственник, и ваш замок.

Волков опять рассеянно кивает, соглашаясь с этим, и вдруг… замирает, смотрит на Кёршнера с удивлением:

— Что? Что вы сказали?

Тучный купец поначалу не понял даже, на что именно его родственник так отреагировал, и поэтому повторяет всю свою речь:

— Мы будем молиться, чтобы принц отдал вам вашего сына и вернул ваш замок.

Барон же почти кричит после этого, трясёт руками, разверстыми к небу ладонями, как будто вымаливает ответ у неба:

— Замок! Замок! Что с ним? Объясните!

— А разве вы не ведаете про то? — чуть испуганно отвечает Кёршнер. Видно, что он удивлён.

— О чём? О чём я не ведаю? Что я не знаю про свой замок? — снова, почти не сдерживая страсти, вопрошает генерал. — Говорите же, Кёршнер, говорите мне!

— Так, кажется… — начал купец всё ещё испуганно, — кажется, в вашем замке теперь солдаты принца. Ходят слухи, они даже подняли над башнями свои флаги.

Генерал побледнел, и прежде чем Кёршнер продолжил, он задал ему самый главный при таком раскладе дел вопрос:

— Кто? Кто вам о том сообщил?

— Мне было письмо от вашего офицера Дорфуса… — объяснил барону родственник. И добавлял так, как будто извинялся:- Но, дорогой друг, я полагал, что вам о том ведомо.

Но Волков уже не слышал его последних слов.

«Мой замок! Боже мой, мой замок! Неужели они отобрали у меня мой замок? Но как? Как? В замке был гарнизон! В Эшбахте мои люди, мои друзья! Как им это удалось?».

Он снова глядит на купца, но разве он может ему что разумное сказать на сей счёт? Он вообще может что-то напутать, он