Божьим промыслом. Засовы и решётки - Борис Вячеславович Конофальский

— Письмо? Где то письмо от Дорфуса? Велите принести!

— Оно… — вспоминает Кёршнер, — оно у меня в конторе! Мне доставили его, когда я как раз был там. Я сейчас же пошлю за ним!

Он собирается звать слуг, но генерал не хочет ждать, он встаёт, идёт к дверям и распахивает их:

— Фон Готт! — но на месте оказался лишь Леман. — Леман, велите запрягать карету. И побыстрее, Леман, побыстрее!

* * *

«Если это так? Если это так?».

Он даже не знал, что предпримет в этом случае. Честно говоря, Волков чувствовал себя так, как будто он потерпел поражение. Поражение полное. Сокрушительное. Замок, его замок, был сосредоточением всех будущих надежд барона. И вот теперь, после того как у него выманили наследника, у него отобрали его любимое детище. Выстраданное и страшно дорогое.

«Да разве честный сеньор так себя ведёт?».

А ещё он не мог понять, почему никто, никто ему о том до сих пор не сообщил. Почему Дорфус и Брюнхвальд не нашли возможности сообщить ему о самой главной его потере? Это не укладывалось у него в голове. Ну ладно ему, но ведь ни фон Готт, ни Гюнтер о том не знали.

«Может быть, это случилось недавно?»

Он спешил в домой в Эшбахт так, как будто эта спешка могла что-то изменить, и в душе надеялся, что всё-таки Кёршнер что-то напутал. Но нет, ничего купец не напутал. Когда уже стемнело, генерал наконец вернулся домой. Он уже по одному виду встречавшей его супруги всё понял, так как она хоть и вышла к нему, хоть кланялась, но вид у неё был таков, как будто готова была жена его к упрёкам. Волков прошёл в дом и, не снимая дорожного платья, уселся на своё место, жена же села рядом, головы не опуская, но и глаз на мужа не поднимая.

В покоях тогда воцарилась такая атмосфера, что слуги боялись туда явиться, даже фон Готт, на что уж храбрый человек, но и он туда не пошёл. Но сидеть напротив притихшей баронессы и молчать с нею за компанию никакого смысла не было, и тогда барон и говорит:

— Ну, супруга, данная мне Господом, что скажете?

— А что же мне сказать вам? — выпалила она. — Что?

Женщина, несомненно, готовилась ко встрече с мужем, но она ждала его вопросов и упрёков, готова была пояснять и оправдываться, но рассказывать что-то самой…

— Как наследник мой оказался при дворе? В лапах герцога? — процедил генерал.

— Уж прям и в лапах! Вас послушать, так наш сеньор прямо царь Ирод, да и только. Многие господа юные при дворе учатся, и ещё то за честь чтут, — сразу заговорила Элеонора Августа.

Но Волков хотел слышать другое:

— Я спросил вас, как он там оказался.

И тогда супруга закричала ему, закричала со слезами:

— А что мне было делать⁈ Что⁈ Вы в тюрьме, письма к вам не пускают… А я тут одна, без мужчины… без совета… тут всё на мне. А я одна! Все со своими чаяниями сюда идут, а я, что, знаю, что им говорить, что ли⁈ А ещё мне только и говорили про вас. Все вокруг говорили, что вас обвиняют в измене, что ваш конец случится на плахе, так как иного наказания за измену нету!

Это он всё понимал, понимал. Его жена была просто не способна о чём-то думать и что-то решать, и поэтому он находит правильный, нужный вопрос:

— Кто вас надоумил ехать в Вильбург с детьми?

И тут женщина ожила, она даже обрадовалась этому вопросу:

— Так то друг ваш! — едва не крикнула она.

«Неужели Карл? Да нет, он бы не осмелился. Карл осторожный человек и когда чего-то не знает или чего-то не умеет, так будет сидеть молчком».

И он оказался прав, так как супруга даже не стала ждать, а продолжала, словно перекладывая с себя вину на другого:

— Виттернауф! Он мне и сказал так делать!

Услыхав это, барон так удивился, что и слов не мог найти.

«Виттернауф? Врёт она мне, что ли? Врёт? Да нет же, не осмелится вот так в лицо врать супругу!».

И тогда он спрашивает у неё:

— Он писал письмо?

И тут баронесса вдруг ехидничать осмелилась и сказала с вызовом:

— Да уж не письмо, нет, он сам сюда жаловал, собственной персоной, на своей карете с гербом. То все наши холопы видели, да и другие люди.

Ну, тут-то жена уже врать не могла. Значит, барон фон Виттернауф, министр тайных дел Его Высочества, был здесь. Это был для него поистине день удивительных открытий.

— Виттернауф, значит, приезжал сюда… А вы к тому времени уже знали, что я заточён?

— К тому времени я уже глаза выплакала досуха, — чуть не с гордостью заявляет ему жена. — А тут и он ко мне. Так, говорит, и так, супруг ваш в холодной, и упрекают его в измене, а сеньор наш на измену весьма обидчив, он многое может простить, за много миловать… Но за измену «награда» всегда одна — плаха, — и тут она обращается к мужу с упрёком: — И что мне было делать, супруг мой?

— Так вы сами решилась везти наследника в Вильбург?

— Так нет же! — вскричала она с жаром сердечным. — Вы, господин мой, будто не слушаете меня. Говорю же вам, говорю — то всё барон. Сидел вот тут за столом и склонял меня: вы его родственница, а к родникам он милостив, берите детей, езжайте в Вильбург, а я вам устрою аудиенцию. Там упадёте в ноги, принц от вас и от детей не отмахнётся. А как он уехал, мы потом с матерью Амелией и с Марией сели разговаривать и решили, что так будет правильно, и я взяла детей и поехала.

«Ах, ну если так… то конечно. Выживающая из ума по старости монахиня, кухарка, возросшая до ключницы, и госпожа, умом недалёкая; сели три курицы, как на насесте, и решили, как будет лучше!».

Он молча глядит на жену и вспоминает:

— А ведь я вам говорил, что не желаю, чтобы Карл Георг обучался при дворе. Или вы не помните того?

— Помню, как не помнить⁈ — снова кричит супруга. — Да Виттернауф сказал, что другого способа выручить