Божьим промыслом. Засовы и решётки - Борис Вячеславович Конофальский

«Негодяй… Не-го-дяй… Ещё в друзья набивается, проведать приходил и денег у меня за высвобождение просил. И ведь ещё спросит про них. Не забудет и не постесняется, — и тут в голову барона приходит одна мысль. — А может, он ещё сам всё это и придумал».

Нет, конечно, и герцог на подобные хитрости был мастак, но тут почему-то Волкову показалось, что всё это придумано самим министром. Его замысел, его рука.

Глава 34

В проходе на кухню появилась Мария. Появилась и встала, побоялась встревать в такой разговор господ, но Волков замечает и спрашивает:

— Ну? Чего ты?

— Вода согревается, господин, ванну нести?

Барон думает некоторое время. Он здорово устал; от подвалов сеньора, от дороги, от кажущихся бесконечными плохих новостей его как будто подменили. Ему сейчас хочется просто поесть, раздеться и лечь. Даже на ванну сил нет, тем более что разговор с женою ещё не закончен, но он находит в себе силы:

— Да, пусть несут.

А потом он снова поворачивается к жене и задаёт ей главный вопрос, вопрос, определяющий всё их будущее:

— А как люди герцога оказались в моём замке?

— Как? — тут уже в глазах баронессы вспыхнуло возмущение. — Как иначе, если не по вашему велению?

— По моему велению? — у барона по лицу заходили желваки, он уже не сдерживается и рычит тихонечко: — Дура! Дура! По какому моему велению⁈ Что вы несёте⁈

— Что я несу? — баронесса залилась слезами, платочек достала из рукава платья домашнего. Она промокает глаза и восклицает: — Что же я могу нести перед вами, как не правду?

— Какую правду? Что за правду?

— Приехавший от герцога офицер привёз от вас письмо, — едва не крикнула ему супруга, — вот какую!

— Какой офицер, какое письмо? — не понимает он. И раздражается опять: — И прекратите рыдать, говорите, говорите мне как было, — и требует от неё: — Ну же… Говорите!

И жена, всхлипами прерывая речь и снова вытирая глаза, начинает:

— Две недели назад приехал от Его Высочества офицер, — она проглатывает слёзы, — да, полковник Хумберт или Гумбер, уже не помню имени его, он что-то говорил, представлялся, да я не расслышала, и вот он сказал, что вы с герцогом договорились… что всё меж вами решено миром, что он вас выпускает из темницы, но вы за то его людей ставите в нашем замке гарнизоном, он сказывал, что на случай войны с кантонами и Винцлау. Вот так и было.

Но Волкову этого мало, и он напоминает баронессе:

— Письмо, что за письмо с ним было? От меня ли точно? Вы ничего не напутали от глупости своей?

— Я ничего не напутала! — восклицает Элеонора Августа. Снова она плачет. — Ничего не напутала! Он привёз письмо и читал мне его, и там вы мне сказывали, что делать…

— Читал?!! — пугая слуг, орёт генерал.

— Показывал! Показывал мне его, я от горя читать его не могла сама… Из-за слёз не могла! — оправдывается его супруга.

— И что же, в письме том была моя рука? — не верит Волков.

— Именно ваша, ваша! — уверяет его жена. — Что же я, руку вашу не знаю, и писано так, как пишете вы. В том письме называли вы меня своей душой, так, как обычно называете.

Дальше слушать ему было просто невыносимо. Барон накрывает ладонью глаза, так и сидит молча и раздражается от всхлипов баронессы, которая всё никак не может остановить слёзы. Так проходит некоторое время, и он наконец снова обращает на супругу свой взор:

— И что же было дальше?

— Этот полковник Хумбер, или как его там… — она пытается подавить в себе слёзы, — он говорит, что мне надобно… ну, чтобы сеньор вас выпустил из тюрьмы… съездить с ним к замку и сказать коменданту, что вы повелеваете открыть ворота, — тут женщина снова принимается рыдать.

— И вы поехали, — холодно констатирует барон.

— А что мне было делать⁈ — кричит ему женщина с укором. — У него было письмо от вас, и ещё устное пожелание герцога! Мне, что, не верить письму и герцогу⁈

Как она неприятна ему в эти мгновения. Как неприятна. Эти красные глаза, раздражённое и одновременно испуганное, и без этого некрасивое лицо. Этот её крик, смесь упрёка и оправдания.

Да. Он прекрасно понимает, что Богом данная ему жена ни в чём не виновата. Она глупа, она обманута, с её умом впутываться в подобные интриги — всё равно что жирной гусыне впутываться в распри лис. Волков всё это понимает, но ничего поделать с собой не может. У него нет к жене ни капли жалости, сколько бы она ни рыдала и ни оправдывалась сейчас. И глядя на баронессу, он думает:

«Интересно, а Бригитт поверила бы в это письмо? Поехала бы с сыновьями в Вильбург, если бы до того муж сказал ей, что не хочет видеть сына в придворном обучении?».

Да, Бригитт была совсем иной женщиной. Но жил он с той, которая сейчас вытирала свои глаза перед ним.

— И что же было дальше? — наконец спрашивает генерал. В этот раз уже спокойно.

— Что было? — она немного успокоилась от его тона. — Я велела запрягать карету и поехала с тем полковником к замку.

— И вам открыли ворота? — догадывается генерал.

— Да, тот сержант не хотел, но я ему сказала, что при мне… то есть при полковнике есть от вас письмо, и полковник передал то письмо в замок, и я ещё сказала, что это ваша воля, и что если он отдаст замок, то герцог выпустит вас из застенков, — рассказывала жена.

«Сержант Бильдеринг. Усатый Бильд. Его стоило бы повесить, или уж выпороть хотя бы. Но как его наказывать, если его к этой подлости склоняла сама хозяйка Эшбахта. Он не мог не подчиниться ей. Не мог. Был бы на его месте Карл Брюнхвальд, или хитрый Дорфус, или задиристый и неуступчивый Нейман, они не отперли бы ворот. А тут сержант. Эх, знать бы, что так выйдет, знать бы… Уж не сержанта бы назначил в замок комендантом».

Но какова была задумка: обман женщины, подлог с письмом… Волков удивлялся низости происшедшего:

«Нет,