Божьим промыслом. Засовы и решётки - Борис Вячеславович Конофальский

Он больше ни о чём не хотел думать, ни о чём не хотел слышать.

— Мария!

Ключница появляется в дверях:

— Да, господин.

— Где ванна? — недовольно интересуется барон.

— Вода готова. Согрелась уже. Прикажете наливать?

— Да, прикажу… — говорит барон и вздыхает. — И дай что-нибудь поесть. И Гюнтеру скажи, чтобы нёс чистое.

Он ел, почти не чувствуя вкуса еды, совсем не слушая жену, которая всё ещё пытались ему объяснить, что она не виновата. Баронесса от ужина отказалась, ей было не до того. Она в угрюмом молчании мужа чувствовала упрёк. Потом барон мылся без обычного удовольствия, и это было понятно. Генерал ещё даже не смирился с ужасными новостями. На него навалилось какое-то отупляющее безразличие. Видно, итог необыкновенной усталости. Усталости. Да. У него не было больше сил переживать, душа была пуста, горевший в ней огонь словно угас. В тюрьме ещё горел, горел ещё даже в Малене сегодня утром, а теперь… Даже угли уже не тлели. Ему не хотелось ни о чём думать, ничего слышать. И Волков очень надеялся на то, что сегодня ему удастся быстро уснуть. Но перед сном он не удержался и заглянул в детскую, где мирно спал его самый младший сын. Нянька вскочила, увидев господина, а тот сделал ей знак: тише ты. Не разбуди. И сам тихонько подошёл к люльке на верёвке. Заглянул в неё.

Он видит своего сына: тот безмятежно спит, и тогда барон спрашивает у няньки-кормилицы, не отрывая глаза от чада:

— В порядке ли мальчик?

— Бог милостив, господин, Бог милостив, у вас все дети крепкие, хворых среди них нет, — тихо отвечает женщина. Она это знала лучше матери. Она вскармливала уже третьего его сына.

Волков бросает взгляд на вошедшую за ним и вставшую у двери супругу и, не говоря более ни слова, выходит из детской.

Когда легли, она хотела к нему прильнуть, видно, хотела найти путь к его сердцу, но ему было не до того в ту ночь и он сказал ей:

— Оставьте это.

— Как вы злы. Я не спала столько ночей, — стала упрекать его жена, — вас ждала, извелась вся, глаза выплакивала.

— Устал я, спите, — ничего от жены ему было не нужно. Он убрал её руки от себя. Может потом, когда всё забудется, когда отпустит его грех уныния, тогда уйдёт и отчуждение. Но пока он повторяет супруге: — Спите.

Но она долго ещё не спит, тихо и редко всхлипывает на своей половине кровати. Но эти звуки не трогают его, а только лишь раздражают.

* * *

Утром барон никого не хотел видеть, никого не принимал, кроме Карла Брюнхвальда, которому он и сообщил, что принц повелел ему возглавить армию, что собирал цу Коппенхаузен. Полковник понимал настроение своего командира, он был немногословен:

— Если будем собирать людей на войну, то надо бы узнать, какой наряд сил там будет надобен. Какими средствами будем располагать.

«Наряд сил». Генерал даже не знал, что за задача перед ним встанет. И только качал головой:

— Не знаю, что от меня потребуют. Вообще не понимаю, что я должен сделать.

И тогда товарищ сообщает ему:

— Я слышал, что люди ландтага осадили Эдденбург и заперли перевал.

— Заперли перевал? — переспрашивает Волков.

— Да, так купцы говорят, их они пускают, но дорогу там наверху закрывает застава, и на ней крепкий отряд. Сколько, сказать не могу, но говорят, что они взимают за проезд купцов дровами, — рассказывает Брюнхвальд.

— Угу, — тут генерал, кажется, первый раз позабыл про свою хандру и продолжает: — Карл, отправьте туда Мильке или ещё кого-нибудь, пусть вызнает, где эта застава, хороша ли, сколько людей; кажется, нам её предстоит брать.

— Сегодня же распоряжусь, — обещает полковник. Он, судя по всему, собирается уходить и тогда Волков спрашивает его.

— Карл, а вы знали, что в Эшбахт пришёл отряд герцога, вас это не удивило?

— Меня бы это удивило, будь я в тот день дома,- отвечал Брюнхвальд; он, судя по всему, чувствовал свою вину, или хотя бы неловкость, — но как раз в тот день меня не было в Эшбахте.

— Вас не было тут? — удивляется генерал. Сам же в руках вертел чётки, те самые, из малахита и золота, что он так удачно приобрёл совсем недавно. — А где же вы были, Карл?

— Как раз в тот день я ездил за реку. Помните, друг мой, я говорил с вами о сыроварне? Так вот, я ездил туда с женой и её старшим сыном выбирать место под неё. Иначе… — тут он замолкает.

— Что иначе? — Волков хочет слышать от товарища всё.

— Я бы сделал всё, чтобы отговорить баронессу от… опрометчивого шага, — закончил полковник.

«Опрометчивого шага. Он даже боится сказать „сдачи вашего замка“. Впрочем, и вправду, будь он тогда в Эшбахте, может, всё сложилось бы иначе. Карл не очень любит сдавать крепости, это я понял ещё в Фёренбурге в первое наше знакомство».

Волков вздыхает:

— И что же, вы выбрали место?

— Да, господин барон, — чуть смущаясь, говорит Брюнхвальд. — Там действительно отличные выпасы, трава до сих пор зелена и хороша. Коров они ставят в коровники лишь перед Рождеством, а сейчас ещё держат на выпасе.

— Если нашли место под сыроварню, можете ставить, — даёт разрешение Волков. И вспоминает: — Кстати, как мне стало известно, вы вскоре опять станете дедом.

— Дедом? — не сразу понимает Брюнхвальд. Он давно уже был дедом, так что эта новость требовала пояснения. И тогда генерал рассказал товарищу:

— Максимилиан Брюнхвальд женился на девице Бригитт Ланге, и скоро уже, я думаю, она должна родить. Эта беременность и стала причиной их побега. Они купили дом, а остатки украденных денег мне вернули.

— О! — эта новость удивила полковника, и это удивление на его простоватом лице выглядело естественным инеподдельным. А потом он спросил с робостью: — Друг мой, так это, может быть, значит… что вы простили его?

«Его».

Карл спрашивал только про своего сына. Только про него, как будто у него не было