Божьим промыслом. Засовы и решётки - Борис Вячеславович Конофальский

— Отец Бартоломей сказал, что я должен их простить, и я простил, но это вовсе не значит, что я когда-либо захочу их тут видеть.

— Я вас понимаю, друг мой, я вас прекрасно понимаю, — Карл Брюнхвальд подумал немного и добавил: — И я вам очень благодарен, друг мой, очень благодарен.

И оба без лишних слов понимали, за что полковник благодарен генералу. И тут барон зовёт к себе Лемана и говорит:

— Леман, прикажите запрягать карету.

А узнав про то, что Волков куда-то намеревается ехать, в столовой показался и фон Готт:

— Сеньор, куда мы едем? А то этот олух Альф толком и спросить не может, болван ничего не знает, — он не просто так интересовался. Оруженосец хотел знать, в какую дорогу ему собираться: в дальнюю или ближнюю.

— Хочу взглянуть на свой замок, — отвечал ему барон.

— Угу, — фон Готт кивнул и ушёл.

— Если вы не против, я поеду с вами, — предложил Брюнхвальд.

Волков был не против, так они и поехали вдвоём, если не считать оруженосцев, причём Карл ехал на своей лошади.

И доехали до самого замка; и на холме, с которого было хорошо видно дом барона, тот велел карету остановить. Вышел и стал смотреть на свой замок. С юга, с гор дул свежий порывистый ветер. Он колебал два стяга. Один на северо-западном бастионе, другой на правой предвратной башне. И то были стяги ненавистного ему теперь дома Ребенрее. На его замке… развевались чужие знамёна. Для него это было невыносимое зрелище. Невыносимое.

«Перед отъездом ещё и пушки в замок отправил. Ни одной не оставил!».

Ему стало тяжко дышать. То была злость. Она буквально душила генерала. От неё снова начало колоть под ключицей. Он морщится, хмурится и растирает то место.

— Сеньор, холодно стоять, может, поедем дальше? — фон Готт волновался явно не за себя. Видно, состояние сеньора было заметно для других. Но он только покачал головой: дальше не поедем. Он оборотился к товарищу:

— Карл, прошу вас, езжайте к замку, просите того полковника, что засел там, пусть даст нам хоть одну полукартауну, скажите ему, что орудие нам понадобится в следующей кампании.

— Хорошо, господин барон, — ответил Брюнхвальд.– Я попробую выпросить у него пушку.

Они оба понимали, что это будет непросто, тем не менее Карл тут же отправился к замку, а сам Волков сел в карету и велел своему оруженосцу и кучерам:

— В Амбары.

Туда-то они и поехали, а когда доехали, то Волков велел остановиться у красивого дома над рекою, того самого, в котором проживала некогда Бригитт Ланге. Сторож открыл им дверь и впустил в когда-то тёплый дом. Генерал прошёлся по нему, по всем покоям, принюхиваясь к пыльным запахам нежилого дома, который некогда был наполнен ароматами хорошей кухни. Постоял в спальне у кровати, даже прикоснулся к кровати маленькой, в которой спала его дочь, а потом вдруг говорит фон Готту:

— Пошлите Лемана домой, пусть скажет Гюнтеру и Петеру, чтобы собирали и везли сюда мои вещи.

— Вещи? — оруженосец был удивлён. И уточнил на всякий случай: — Сеньор, а какие из ваших вещей им сюда везти?

У Волкова ещё по дороге начинала болеть голова, теперь стало только хуже, потому он был краток:

— Все.

Глава 35

Голова болела, боль была пульсирующей, он чувствовал её даже кожей лица, а к этому не унималась боль под ключицей и в руке. Гюнтер намешал ему последние лечебные капли, что у него оставались. Волков выпил лекарство и, сняв сапоги, посидел немного перед разгорающимся камином, потом и прилёг, вот только лучше ему не становилась. Снадобья в этот раз не помогли. Лицо генерала всё ещё было пунцовым, и головная боль не проходила. Видя такое дело, фон Готт, поговорив с Гюнтером, ещё до обеда решил послать за доктором Брандтом. С доктором была его жена Беатрис.

— Она будет мне помогать, вы не против, господин барон?

— Она? — Волков удивился, но против не был. — Хорошо, Ипполит, пусть помогает, если ты думаешь, что женщины во врачебном деле могут быть полезны.

— Из женщин всегда выходили прекрасные повитухи, да и сердцем они добрее мужей, сострадания к больным у них больше, — пояснял бывший монах. Тут Волков спорить не стал.

А потом они опять говорили о его здоровье, доктор снова и снова осматривал его, ощупывал, слушал и спрашивал:

— А в тюрьме герцога вы болели?

— А как без того? Болел, болел, кашель некоторое время изводил. Нога снова начала ныть. Едва посижу на холоде, на сквозняке, так и начинала, только под перинами и спасался.

— Похудели сильно, это от того, что кормили вас скромно?

— Да нет… Кормили хорошо.

— Значит, кормили вас хорошо, а вы всё равно исхудали? — Ипполит понимающе кивал, вздыхал нехорошо и в третий, кажется, раз брал его за кисть руки, а после начинал слушать грудь через трубку.

А пока они общались, как раз приехал Карл Брюнхвальд.

— Заходите, Карл, — распорядился генерал. И когда тот вошёл, он спросил у него: — Ну что, этот… комендант моего замка выдал нам пушку?

— Вынужден вас огорчить, — отвечал ему Брюнхвальд с видимым сожалением.

«Этого следовало ожидать. Я бы тоже не дал».

И тут Карл негромко поинтересовался уже у Ипполита:

— И что с генералом? Сильно ли хворает?

— Сильно. Сердце больно резво стучит, словно бежит наш генерал, такого быть не должно, так сердце надорвать можно, сейчас будем его успокаивать. Дам выпить настойки пустырника, потом боярышник с мятой. Гюнтер, — он оборачивается. — Всё, что я тебе говорил раньше, а ещё отвар ромашки, каждое утро и каждый вечер. Я дам тебе травы и расскажу, как заваривать.

— Это всё из-за возраста? — спросил у доктора полковник.

— Из-за горестей и печалей, они иной раз надрывают здоровье хуже какого-нибудь яда, — объясняет Ипполит.

— Да… у барона последнее время горестей было в избытке, — вслух размышляет Карл Брюнхвальд и потом продолжает интересоваться: — Видно, теперь ему придётся полежать в кровати?

— Лежать и лежать, и из дому не выходить, вон ветра какие злые нынче, промёрзнет господин барон, не приведи Господь,