Божьим промыслом. Засовы и решётки - Борис Вячеславович Конофальский

Только генерал и полковник, слушая его, понимали, что пролежать месяц Волкову не удастся.

Ипполит навыписывал лекарств больше, чем в прошлые разы. Гюнтер и Петер внимательно выслушали, как заваривать травы и когда их подавать господину. Потом Ипполит с женой уехали, но врачеватель обещал заехать на следующий день. А генералу и вправду после визита Брандта и после его капель полегчало. Анна Браун, что переехала в дом на реке вместе с Петером, занялась уборкой дома, сам Петер со старшим слугой заказывали еду в ближайшей харчевне и составляли список нужного, в общем, дом обживался, а фон Готт и Карл Брюнхвальд уселись у кровати больного и вели разговоры; и Карл, понимая, как обстоят дела, говорил Волкову:

— Раз вам велел доктор лежать, то, значит, и лежите, друг мой, я возьмусь за дело сам. Завтра с Дорфусом и Леманом поеду на тот берег, посмотрю, что там собрал цу Коппенхаузен для войны.

— Думаете, господин полковник, он кого-нибудь собрал? — сомневался фон Готт. — Многие ли, не дождавшись весны, пойдут на войну? Кому охота морозиться в грязи?

— Вот и посмотрим, — отвечает ему полковник, а сам посмеивается себе в усы. — Он запустил к нам в Эшбахт своих офицеров, чтобы вербовали людей, — и, глядя на генерала, сообщает: — да к нему никто не пошёл. Вообще никто.

— Может, мало серебра предлагал? — предполагает барон.

— Нет, нет… Мушкетёрам они предлагали одиннадцать монет в месяц. А ребятам с доспехом в три четверти — восемь монет. Тут дело в другом, — объяснял его старый товарищ. — Тут дело не в серебре, а в иных вещах. Во-первых, все помнят, как цу Коппенхаузен погубил полсотни наших мушкетёров под Гернсхаймом, а ещё мне рассказывали, что люди наши вербовщикам говорили, мол, больно вы умны, господа, Инквизитора нашего, за которого Господь во всех делах и во все времена был, вы в подвалы заточили, и к нам пришли серебро предлагать, чтобы мы за вашим цу Коппенхаузеном неудачным пошли? Ну уж нет, увольте.

— Так, значит, никого у нас не наняли? — от этого рассказа у Волкова потеплело на душе, и ему стало спокойнее; впрочем, это могло произойти и от действия лекарств Ипполита.

— Не знаю, может двух-трёх самых оголодавших и завербовали, но никак не больше, — заверил его полковник.

И так, за разговором, незаметно для себя владетель Эшбахта и Шмитцена уснул. И проснулся только тогда, когда за окном уже стемнело и его тормошил Гюнтер:

— Господин, господин!

— Зачем же ты будишь меня на ночь глядя, болван? Я теперь точно не засну, — ворчит генерал, так как был он спросонья в дурном расположении духа.

— Заснёте, господин, Ипполит вам новых сонных капель прислал, я вам их уже приготовил, — рассудительно замечает слуга. — А вот ругаетесь вы зря, Ипполит настрого запретил вам серчать без дела, да и по делу тоже.

— Сам разбудил, а сам ещё и упрекает, — бурчит Волков.

— Я не без причины вас будил. Во-первых, господин, лекарства пить пора, — он протянул Волкову чашку с тёплым напитком, и тот, усевшись на кровати, принял её, — во-вторых, Ипполит велел кормить вас, пока не вернётесь в своё прежнее естество, и ужин уже готов, а в-третьих…

Волков выпил всё лекарство и, возвращая чашку слуге, интересуется:

— А что «в-третьих»?

— Конюх Вилли от госпожи приехал, баронесса справляется, когда вы домой вернётесь.

Волков глядит на слугу и спрашивает у него:

— Баронесса была удивлена, когда вы стали собирать мои вещи?

— Да уж то мягко сказано, — отвечает Гюнтер. — Налетела, стала кричать: куда это я ваши сундуки собираю⁈ Что происходит⁈ Что ты делаешь, холоп⁈ Где господин⁈

— Ну а ты что?

— Я ей говорил, что дело ваше обычное, что вы на войну собираетесь, так как герцог вас туда послал, — отвечал слуга.

— Всё правильно сказал, — сказал ему Волков. И отбрасывает перину. — Ладно, пойдём ужинать.

— А что передать госпоже? — не отставал от него слуга.

— Пусть скажет ей, что я пока буду жить тут. Здесь, возле реки, мне удобнее будет собирать людей. Ещё пусть скажет, что скоро я вообще перееду на тот берег, — приказывал генерал.

— Угу, — мычит Гюнтер, и в этом его мычании слышится большая порция недоверия: пустые то отговорки; может, баронесса и не самая умная из жён, но даже она нипочём не поверит в такую ерунду. Тем не менее, как хороший слуга Гюнтер соглашается: — Хорошо, так и скажу посыльному.

На самом деле он просто не хотел возвращаться в тот дом. Потому что… не хотел видеть свою жену. Не хотел слышать её голос, её вопросы, просьбы, требования и упрёки. Формально у него не было поводов обвинять женщину в том, что она женщина, что не смогла найти выход, не смогла отказать прибывшим мужам, один из которых подбил её ехать в столицу с детьми, а другой уговорил отдать ему главную ценность их земли, их дом, в котором они даже не успели пожить ни дня. Да, возможно… Возможно, барон до сих пор сидел бы на ледяных сквозняках в подвале дворца своего сеньора, не отдай Элеонора Августа его замка прибывшему из столицы полковнику. Но почему-то это в его глазах никак не оправдывало жену. Эта женщина вдруг стала ему так же неприятна, как в тот раз, когда он узнал, что она имела любовника, которого Волков в итоге повесил на своём заборе. В общем, пока он не хотел жить в старом доме, не хотел туда возвращаться; дом над рекой был и новее, и красивее, и удобнее. А ещё тут не было баронессы.

Глава 36

Он ещё позавтракать не успел, а Петер зашёл в столовую и с поклоном сказал:

— Почтовый человек был, письмо вам, господин.

Он, едва увидел бумагу, понял, что сие послание не кабы от кого, и угадал. То письмо пришло от министра тайных дел Его Высочества барона фон Виттернауфа. Волков отложил письмо и дождался, пока Гюнтер поставит на стол ковш со свежесваренным кофе, чашку, сливки и