Божьим промыслом. Засовы и решётки - Борис Вячеславович Конофальский

«Приветствую вас, дорогой друг мой. Жаль, что не довелось мне быть при вашем освобождении. Впрочем, рад, что наша с вами затея удалась…».

«Затея удалась⁈ Вот только негодяй не пишет, чья затея удалась. Как по мне, так удалась ему его собственная затея!»

«… Пусть не без издержек, но высвободить вас из застенков у нас получилось, и разбирательство дел ваших отложено, и то самое главное, а уж остальное наладится как-нибудь. Теперь же всё в ваших руках, цу Коппенхаузен опять не показал себя, теперь старик сказывается больным, но всё понимают, что это притворство. Так покажите себя вы. И всё, снова вы будете в фаворе у курфюрста. А ещё поменьше общайтесь с наследником. Батюшка стал следить за сыном пристально, а тот, как видно, уже повзрослел окончательно и собирает свой собственный двор из верных людей. А курфюрсту ваши недоброжелатели нашёптывают, что вашу даму сердца и её ловкого муженька молодой принц приблизил к себе и держит как людей доверенных. Курфюрста недооценивать нельзя».

«Да уж это и без слов понятно!».

'… Он сына из ссылки вернул лишь для того, чтобы следить за тем было сподручнее. Так что не пишите молодому принцу пока, а даме своей если надумаете писать, то пишите лишь одну безделицу.

А последнее ваше дельце в Вильбурге перед отъездом всколыхнуло всю столицу. Вы и тут опять в героях. А известно вам, что горожане не жалуют нашего епископа? Не жалуют его и за жадность, и за леность, за то, что сам ни проповедей в простые дни не читает, ни службы обычные не ведёт, и ещё за его высокомерие необыкновенное. А как узнали они, что вы плетью жаловали его, так по всему городу смех, стихи похабные стали распевать про него, а вас славить как героя. И стихи те смешные воистину, даже Его Высочество, и тот усмехался, на что уж смеётся редко, ибо те вирши срамные на удивление верны. Вроде над святым отцом потешаться нельзя, но все смеются, как говорится, и смех, и грех…'.

«Значит, и герцог посмеялся над попом?».

«… по слухам, слёг наш епископ, из постели не поднимается, обер-прокурор к нему ездил, справляться о здравии, так епископ и его не принял, на что они приятели старые…».

«Ну ещё бы, у попа всё рыло посечено хлыстом, кто же в таком виде друзей принимать захочет».

«… Но вам, друг мой, теперь врага непреклоннее не сыскать; зная нашего епископа год не первый, скажу, что милосердия и смирения христианского в нем нет вовсе, и вам на его прощение рассчитывать не нужно».

«Он и так был мне врагом, одним из наихудших, вторым после обер-прокурора, ежели не первым! Какое уж тут прощение⁈».

«… А я, с вашего позволения, барон, хочу вернуться к делам нашим и напомнить вам о нашем уговоре. Я и люди мои свою часть уговора выполнили, теперь ждём, что вы свою часть исполните…».

«Мерзавец даже не стесняется, вспомнил про деньги! Отобрал у меня замок, сына, сделал для герцога всё, о чём тот мечтал, а с меня теперь ещё и денег хочет взять! Каков ловкач!».

Тут генерал в раздражении откидывает письмо и берёт чашку с кофе, зло размешивает в ней сахар и сливки, а стоящий подле стола Гюнтер, убирающий грязную посуду, смотрит на него с укором и напоминает ему:

— Господин, опять вы за своё⁈ Забыли, что вам доктор Брандт говорил про злость?

Барон ничего слуге не отвечает, а тот, собрав посуду, уходит и обещает на ходу:

— Сейчас отвар ромашки и шиповника принесу.

Волков делает несколько глотков кофе, стараясь себя успокоить, ему и вправду не хочется, чтобы под ключицей опять заныло.

Потом он всё-таки берёт письмо, чтобы дочитать его.

«… что вы свою часть исполните и обещанные семь тысяч монет нам пошлёте. Впрочем, если нет возможности слать монеты, мы готовы взять от вас вексель, ваше обещание нынче стоит не меньше, чем само серебро».

И опять министр показывает свою изощрённость: теперь пустыми словами — дескать, денег нет — от него не отделаешься. Говорит, что и векселю будет рад. Куда тут от него денешься? У генерала, разумеется, были деньги, и от откупщика он получил, и от Бригитт ему деньги пришли, но их было жалко. Тут Волков сам себе усмехается: в подвале сидючи, он и большее отдал бы, лишь бы выйти, а как вышел, так уже и жалко обещанного. Но с другой стороны, разве так он с Виттернауфом договаривался? Ничего министр ему ни о сдаче замка, ни о сыне, которого придётся отдать ко двору, не говорил; об этом речи в их уговоре не было вовсе.

И теперь он не знает, что ему делать. По чести, надо бы отписать фон Виттернауфу, что денег ему не будет, ну, к примеру… пока сына в Эшбахт не вернёт. Но это был верный способ разругаться с тем последним влиятельным человеком при дворе, кто хотя бы именует себя его другом.

«Можно, конечно, послать их всех к дьяволу, и министра, и сеньора… Но тогда… тогда они заберут у меня Эшбахт, — только от одной мысли такой у него замирало сердце. Его Эшбахт! Его! Сколько всего было вложено сюда за те годы, что он тут жил! Сколько заботы и труда! И всё это отдать вот так запросто. — Возможно, герцог будет даже рад, если я откажусь идти воевать за его интересы. Он Эшбахт никому из вассалов не отдаст, запишет себе в домен и назначит сюда управляющего. Тридцать, а иной раз даже и тридцать пять тысяч годового дохода — шутка ли⁈».

Феод с крепостными, с хорошими лугами, с хорошими глинами, мельницами, причалами и складами на реке. И главное, с солдатами, осевшими здесь. С опытнейшими и хорошо вооружёнными людьми пешими и лучшими, каких только он знал, мушкетёрами. Барон не был уверен, что когда он переселится на другой берег, многие бросят свои обжитые дома, свои поля и огороды и уйдут с ним. В общем, откажись он сейчас исполнять свой вассальный долг, он может потерять всё. Да и министру Виттернауфу вместо фразы: «Верни мне сына, негодяй!» придётся писать: «Деньги, для