Кавказ. Выпуск XXIV. Легенды и предания - Автор Неизвестен -- Мифы. Легенды. Эпос. Сказания

Закутался он в бурку, присел под деревом и задремал, а уж совсем стемнело.

Подошел к нему один всадник и пробормотал каким-то глухим голосом:

— Ступай кушать шашлык, а я покараулю.

Проголодавшийся Ибрагим-хан живо вскочил на ноги, подошел к костру. Глянул — все четверо всадников сели вокруг огонька.

— Зачем ты коней оставил? — спросили они его.

— Как «зачем»? — возразил он. — Ведь один из вас послал меня кушать шашлык, а сам остался коней караулить…

— Никто из нас не звал тебя, — сказали всадники Ибрагим-хану.

— Ну, тогда это был Сокур-Али! — воскликнул Ибрагим-хан.

Бросился он обратно к коням, а за ним всадники. А коней уже и след простыл. Искали их долго, измучились и возвратились к потухавшему костру, а тут другое несчастье их постигло: пропали седла и бурки.

И принялись всадники ругать Ибрагим-хана.

— Это ты во всем виноват! — кричали они. — Это от тебя пошло несчастье.

Вздохнул Ибрагим-хан.

— Я несчастнее вас, — сказал он. — Но я готов заплатить вам. Пойдемте ко мне.

Все пятеро направились в аул. Пришли во двор Ибрагим-хана.

В сакле светло, слышался веселый говор. Заглянул в нее Ибрагим-хан и увидел, что Сокур-Али сидит перед столиком, ест шашлык, с дочерью его разговаривает, а та суетится, новые кушанья готовит для гостя. Ибрагим-хан так и затрясся от злости. Вскочил он в саклю и крикнул:

— Будь ты проклят! — и бросился было на Сокура-Али с кулаками. — Убью! — закричал он.

— Эй, не трогай! — в свою очередь, крикнул ему Сокур-Али. — Разве ты не видишь, что я гость твой.

— Что правда, то правда, — подтвердили вошедшие в саклю всадники. — Только ты, Сокур-Али, возврати нам коней и седла, не то мы разделаемся с тобой…

— О, не беспокойтесь! — весело возразил Сокур-Али. — Ваши кони в конюшне едят сено.

— Однако ты в чужом доме распоряжаешься как хозяин, — сказал ему Ибрагим-хан, заскрипев зубами от злости.

— Помилуй, Ибрагим-хан! — возразил Сокур-Али. — Разве я чужой тебе человек? Ведь по уговору ты должен выдать за меня свою дочь. Я теперь твой зять, и твой дом — мой дом.

— Нет, нет! — вскричал Ибрагим-хан. — Бери дочь и вот тебе в придачу еще кошелек с золотыми, только, пожалуйста, поскорее уходи из моего дома, а то я очень боюсь, как бы ты не превратил меня в своего работника.

Сокур-Али весело рассмеялся.

— Пусть будет по-твоему, — сказал он. — Что поделаешь с тобой, если ты такой несговорчивый?

И ушел с дочерью Ибрагим-хана к себе домой, а на другой день и свадьбу сыграл.

Ибрагим-хан долго дулся на него.

Баранов Евг. Сказки кавказских горцев. М., 1913.

Раннею осенью туманы в горах показываются реже, и дни надолго устанавливаются ясные. В такие дни, иногда по утрам, бывает слышно, как кто-то поет вдали долгую и печальную песню, смутные обрывки которой до слуха доносит ветер.

Прислушаешься к песне, и кажется, что поют камни и скалы и как будто плачут. Но не скалы и не камни поют это, а Таукан, юноша удивительный, который с самых стародавних времен появился в горах и которому, подобно джиннам[78], нет смерти.

Он родился в ясное весеннее утро на опушке леса, у подошвы скалистых гор. Один великий Аллах знает, откуда пришла в лес его мать, которая умерла, как только мальчик появился на свет. Под старой чинарой, на траве лежала она мертвая, а рядом с нею — беспомощный младенец. Ветви дерева низко свесились над ними, листья их тихо шептали; смотрело на них синее небо и смотрел с вершины скалы, за которую туман зацепился, горный дух Апсаты — покровитель охоты. Большая седая борода всю его грудь закрывала, и белая, как снег, была одежда на нем. Со скалы спустился Апсаты и к старой чинаре подошел; поднял он младенца, в полу своей широкой одежды завернул.

Посмотрел он на мертвую женщину, о землю топнул ногой, и глубокой трещиной разверзлась земля; в эту трещину спустил он мертвое тело и в горы поднялся.

Под скалой, под серой каменной громадой, он приготовил из трав и мягкого, душистого мха постель для младенца и, увидев серну, пасущуюся со своим детенышем вдали на лужайке, махнул рукой.

Прыгая с камня на камень, серна прибежала к нему, и ее молоком накормил он младенца.

Прошла весна и лето, наступила осень, и лес в долине пожелтел, задумался.

Ранним утром пробирался в горах по тропинке охотник Хату и услышал детский плач, несшийся из-под скалы.

«Злой дух ребенком плачет», — подумал он и, заклинания шепча, собрался было спуститься обратно в долину, как вдруг вверху, в том месте, где скалы, громоздясь одна на другую, высоко поднялись, зашумел сильный ветер, и громкий голос послышался:

— Охотник, возьми мальчика и, как своего сына, воспитай!

Страх объял Хату. Остановился он и на скалы посмотрел, но, кроме тумана, ничего на них не увидел. И не знал он, кто ему говорил.

Зашумел снова ветер, и тот же голос со скал прокричал:

— Апсаты, и горе тому, кто ослушается воли моей!

Как лист на дереве, задрожал охотник, упал на колени и, кланяясь скалам, покорно сказал:

— Могучий Апсаты, твою волю я исполню, да минует меня гнев твой!

Поднялся он, мальчика под скалой нашел и принес в аул, стоявший в долине, за лесом, на берегу шумливой речки. В старую саклю вошел он и жене своей сказал:

— Элячин, в горах нашел я мальчика, воспитай его, как своего сына: это воля Апсаты.

Элячин в лицо ребенка заглянула и, качая головой, проговорила:

— Не на радость будет нам этот найденыш. Отнеси его туда, где ты нашел его — пусть сам Апсаты воспитает его.

Пустые слова не захотел Хату слушать и крикнул ей:

— Элячин, делай то, что сказал я тебе!

И ребенок остался в семье охотника. Хату дал ему имя Таукан, что значит — кровь гор.

Злой дух омрачил разум Элячин: не полюбила она мальчика и Апсаты часто бранила.

Разгневался могучий Апсаты и наказал ее жестоко: темно-бурого аю (медведя) он наслал на нее, и когда она в лесу хворост собирала, тот растерзал ее.

Зима пять раз опускалась с гор в долину, снегом заметая ее и покрывая речку льдом. Горы прятались в тумане, внизу лес стоял оголенный и черный. Солнце редко показывалось над аулом, светило тускло, и короткие туманные дни были похожи на вечерние сумерки, а по ночам плакала снежная буря.

Но приходила весна, и оживали долина и горы. Туманы поднимались вверх, речка весело шумела, и