Кавказ. Выпуск XXIV. Легенды и предания - Автор Неизвестен -- Мифы. Легенды. Эпос. Сказания

Солнце высоко поднялось над аулом, потом к горам оно стало опускаться, а Таукан все лежал неподвижно, как будто не было в нем жизни.

Наступал вечер. Таукан застонал, с трудом встал и, шатаясь, тихо побрел к горам.

По тропинке поднялся он на площадку обрыва. Вокруг стояли скалы, лежали камни: нигде не видно было ни цветов, ни травы, только над самым обрывом, на маленьком клочке земли, рос куст шиповника. Бледно-розовые цветы его распустились недавно и пахли удивительно нежно: на лепестках их, как слезы, дрожали капли вечерней росы.

Силы совсем покинули Таукана, и около куста шиповника он упал, ожидая смерти. И вдруг он услышал, что кто-то прошептал над ним:

— Сын мой…

Открыл он глаза и увидел перед собой чудную женщину: она склонилась над ним, и по щекам ее текли слезы.

А ночью разгневанный Апсаты оторвал от горы скалу, бросил ее в долину, и упала она в ауле. Завыла буря, полил дождь, и целую ночь сверкала молния, грохотал гром. И люди, жившие в ауле, в страхе думали, что конец их жизни настал, что разрушатся их сакли, и под развалинами их погибнут они. И они были очень рады, когда утром снова увидели солнце, синее небо, услышали пение птиц и шум говорливой речки. И громко благодарили они Аллаха за то, что великое несчастье он мимо них пронес.

Посмотрели они на двор таубия Кубатия и не увидели его: скалой он был весь разрушен и под камнями развалившейся сакли были погребены таубий и его гости.

И жители аула говорили:

— Апсаты наказал Кубатия за то, что тот рукой своих холопов найденыша охотника убил.

Они думали, что Таукан все еще лежит мертвый в лесу. Пошли они посмотреть на него и не нашли его там.

— Волки растерзали мертвое тело Таукана, — сказали они, уходя в аул.

Но когда ветер принес с гор в долину песню, они, прислушиваясь к ней, воскликнули:

— Это найденыш охотника поет: кроме него, ни один человек в мире не может петь так хорошо!

Старый охотник Хату поднялся в горы и, бродя среди скал и камней, искал Таукана и звал его в аул. К тем скалам, под которыми когда-то он поднял младенца, дошел он и крикнул:

— Таукан, мой мальчик, приди ко мне!

На вершинах скал зашумел-завыл ветер, и Апсаты так громко и грозно закричал на охотника, что у того от страха душа замерла. Упал охотник и потом не помнил, как он в долину спустился.

Прошел день-другой, и соседи, не видя охотника, заглянули в его саклю. Около холодного очага лежал он мертвый, и соседи в тот же день похоронили его на старом кладбище.

А вечером, когда солнце ушло на покой, ветер принес с гор в долину песню, и на плач была похожа она. И слушая ее, жители аула говорили:

— Таукан смерть охотника оплакивает…

Баранов Евг. Певец гор и другие легенды Северного Кавказа. М., 1914.

С площадки земляной и плоской крыши сакли Шакмана, прилепившейся к уступу скалы, видно было солнце, опускавшееся за дальний снеговой хребет.

Скалистые горы синели, вершины высоких утесов подергивались легким пурпуром, а на вечных снегах и льдах загорались вечерние огни: они вспыхивали и, разливаясь, захватывали темные впадины пропастей, из которых уже поднимались туманы.

Внизу, в долине, аул, разбросавшийся на краю старого леса, заволакивался мглистыми сумерками, заволакивалась и бурная Кара-су в каменистых и обрывистых берегах.

Аул темнел: из широких, конусообразных труб саклей поднимался дым; темнел и лес, а к вечеру наверху было все еще светло, и тихо догорали огни на снегах.

Шакман в старом сереньком бешмете и косматой шапке сидел на краю крыши, лил из медного кумгана воду на свои босые ноги, мыл руки, лицо, приглаживал седую бороду, готовясь к вечернему намазу (молитве).

В ауле хватит места еще на сто саклей, но Шакман не хотел, да и не мог покинуть старого насиженного гнезда: если бы он покинул его, то жестоко оскорбил бы память своих предков, которые с великим трудом сложили из камня-плитняка эту саклю еще в то старое время, когда кавказские туземные племена враждовали между собой, вели ожесточенные войны, и когда селиться в долине было далеко не безопасно.

И не даром саклю Шакмана называют орлиным гнездом: похожа она на него.

Много орлят вылетело из старого гнезда, и иные из них поселились там, в долине, иные разбрелись по свету, а Шакман остался наверху; там он и умрет.

Кончив омовение, он вдел ноги в чувяки и, стараясь ступать на пальцы, подошел к шкурке дикой козы, постланной шерстью вверх, сбросил чувяки и стал на нее, повернувшись лицом к югу.

— Ляйляха Иллялах (нет Бога кроме Бога), — громко произнес он, притрагиваясь руками ко лбу, к груди, потом опустился на колени, положил три поклона, и снова поднялся, шепча молитву.

Догорали и гасли огни на снегах, и только на вершине Каппран-тау все еще дрожала бледная алая полоска. Резко очерчивались контуры угрюмых утесов, зубчатых гор. Над ними, на темно-синем небе, одна за другой зажигались звезды. Из ущелий и расселин скал ползли туманы.

Я стоял на другом краю крыши, смотрел на затихшую и потонувшую во мраке долину. В ауле кое-где мерцали одинокие огоньки, а горизонт за лесом начинал светлеть, словно освещенный отблеском далекого пожара.

Шакман молился, и я слышал слова его молитвы.

— Великий Бог! — громко взывал он и продолжал с чувством умиления: — Если враг мой голоден, дай ему пищу, если он болен, пошли ему здоровье, если горе посетило его, не оставь его своим утешением, и сохрани его от всяких бед!

И опускался Шакман на колени, клал глубокие поклоны.

На горизонте разгоралось зарево пожара; из-за леса показался огромный кроваво-красный месяц, поднимался выше, прятался в тучах и когда выплыл из них, то уже золотом блестел. Горы посветлели, а долина лежала в тени их.

Шакман положил последний поклон, обул чувяки, подошел ко мне, долго смотрел на месяц и, как бы про себя, проговорил:

— Идет, идет и нет конца его пути.

— Кто? — спросил я.

— Карандашын ёльтюрген Кабиль (братоубийца Каин), — ответил он и, указывая рукой на месяц, сказал: — Посмотри, как он согнулся.

Я начал всматриваться в темные пятна на месяце, и мне стало казаться, что я вижу на нем